Страница 49 из 108
Глава 37
Синарьен
На суд я попал с толпой зевак. Стало не по себе, что в нашем мире, где на первый взгляд все тихо и спокойно, столько охочих посмотреть на жестокую расправу над юной девчонкой.
Зал быстро наполнился неприятным шумом и запахами обрюзгших тел. Лица размывались перед глазами, от нервов я слишком быстро терял последние капли тепла. Жаркие воспоминания наших с Любавой отношений обычно согревали, поддерживая во мне жизнь, но сегодня я не мог сосредоточиться, погрузиться в иллюзии, прикоснуться к сладкому прошлому. Холод неумолимо расходился по телу и сковывал мышцы, а страх, что Любава никогда меня не любила и не полюбит, после всего, что придется сделать, множился ледяными колючками по плечам и спине.
Но я готов отдать мою снежную девочку любому достойному мужчине, особенно если он для нее дорог. Я молил богиню лишь об одном — только бы Любава жила.
Девушку привели под конвоем, как опасную преступницу. Она едва шла и, сгорбившись, будто ее в коридоре пнули в живот, встала на пятачок для заключенных. Судейский маг пролепетал заклинание, опустил защитный полог на осужденную и отступил, пропуская вперед обвинителя.
Когда Любава подняла голову, у меня в груди смерзлось от боли.
Что эти мрази с бедной делали? На ней же живого места нет. Глаза погасли, волосы, стянутые в косу, стали грязно-серыми, руки разодраны, словно Любава не шла, а ползла. Лицо, плечи и рубаха из грубого хлопка в свежей крови.
Как отец, добрый старик, что обожал подданных больше родных детей, такое допустил?
Я дернулся к Любаве, но вовремя спохватился. Нужно выждать правильный момент. Толпа задрожала, заревела, оттянула меня на задний ряд. Там и подыхал от злости, понимая, что ничего не могу изменить вот так, внезапно появившись.
Это только раззадорит толпу и обвинителей. Нужно придерживаться плана, который от одного взгляда на Любаву трещал по швам. Я не представлял, как она меня простит потом, но главное сейчас спасти ее жизнь. Моя, истерзанная любовью, душа пусть кровоточит. Как-нибудь переживу.
Любава держалась стойко. Не склоняла голову даже перед королем — мало кому на Энтаре это под силу.
А еще она боролась за меня, искренне и отчаянно, но ее никто не слышал. Твари вонючие. Они приговорили ее заранее, я прекрасно это понимал и видел по злым глазам судящих и отца: Любаве остались минуты до приговора.
Киран выглядел немного инородно в ряду стражей, охраняющих девушку. Они следили, чтобы не сбежала и ничего не натворила — все-таки девушка очень сильный маг. Но в такой безопасности не было нужды: мало того, что Любава закрыта невидимым щитом, который и архимагу разбить не под силу, так еще она еле стоит на ногах и не может применить заклинания из-за блоков, оттягивающих хрупкие руки.
Но ее все равно боялись. Боялись ее мощи. Все. Без исключения.
— Безродная иномирянка Любава верховным судом Криты приговаривается к иссушению, — огласил обвинитель.
Я окаменел, показалось, что перед глазами поплыл ядовитый туман. Последние слова приговора почти не разобрал, ребра так сдавили легкие, что, казалось, еще миг, и рухну вниз головой, прямо с пьедестала, под ноги злобной толпе.
Очнулся от резкого:
— Немедленно! — которое выплюнул лысоватый слуга суда.
Любава дернулась, кандалы зазвенели. Грубые раны от металлических браслетов засочились свежей кровью.
— Прошу… — слабо проговорила она.
От ее изломанного голоса у меня совсем скрутило внутренности. Как моя девочка все это выдержала?
Неосторожное движение Любавы вперед, по грани щита, и страж, из тех, кто охранял девушку, стегнул ее плетью по спине. Ну мразь…
Когда девушка приподняла голову, справляясь с болевым шоком, этот урод ударил снова.
Любава упала лицом вниз и долго не поднималась, даже не шевелилась. Я замер. В груди заклокотало от ярости, глаза защипало, пальцы загудели от желания растереть всех обидчиков моей девочки голыми руками.
На себя злился в том числе, ведь все это из-за меня. Не будь я ин-тэ — девушка не страдала бы за мелкую провинность, да и можно было б влиять, отказаться от обвинения. Но я — наследный принц, за мой упавший волос казнить могут, а Любава на балу хорошего шума навела. Я прекрасно видел, что личная месть правителя, дражайшего папочки, в деле идет во главе обвинения. Обычно он дотошный, если касается справедливости, а здесь… Я не мог поверить, что в центре судящих сидит тот, чья кровь течет в моих венах.
А ректор… что он делает рядом с королем? Потакает? Науськивает? Любава отзывалась о Патроуне всегда с любовью, но… Но. Глаза меня не подводили, и ис-тэ часто склонялся к отцу. Наверное, чтобы посоветовать линию поведения.
Любава захрипела, после удара плетью приподнялась с большим трудом, встала на колени и, глядя в глаза Патроуну, что-то прошептала. Я не разобрал, далеко слишком. Девушка потянулась к вороту рубахи, словно собирается раздеться, но страж, что был от нее по правую сторону, снова свалил ее с ног ударом плети.
Киран дернулся, его челюсти заиграли яростью, но он не имел права вмешиваться — я приказал ему защищать Любаву осторожно, не выдавая себя, иначе нас быстро разоблачат.
Зал грохнул улюлюканьем и диким восторгом.
Ну сука… Стану королем — всех перевешаю.
Папа постучал тростью по столу, призывая к порядку.
Любава кричала, но голоса не было слышно, и когда длиннорукий страж замахнулся снова, я гаркнул:
— Хватит!
Зал будто пронзила пика тишины. Колкая, холодная.