Студёная любовь. В огне

Глава 28

Синарьен

Ожидание похода выжрало все силы, но я не имел права отступать. И так чувствовал, что опаздываю — после Новогодья дни летели, что свихнувшиеся.

Ночами, когда я проваливался в беспамятство, мне чудилась Любава, истерзанная, вся в синяках и ранах, молчаливая и поникшая, с кандалами на руках. Я говорил с ней во сне, просил дождаться, верить мне, но она молчала. Только слезы сверкали в серебристо-зеркальных глазах.

Один раз Любава попыталась что-то ответить, но захлебнулась кровью. Я тогда проснулся в холодном поту и с трудом разогнул ноги. Болезнь прогрессировала очень быстро, мышцы каменели, губы синели, волосы выбелились до невозможного, осталась темная прядь у виска, словно напоминание обо мне прошлом, но и ту частично тронула седина.

В комнате Любавы я на мгновение ослеп от солнца, что било закатными лучами в стекло, окрашивая мебель и стены в золото.

Проморгался, прогоняя кипящие в уголках глаз слезы.

Вот кровать, на которой спала моя Белянка. Я провел подрагивающей ладонью по покрывалу и, не удержав задубевшие ноги, присел на край.

В груди вьюга выла, хотелось зарычать зверем, разбросать постель, сделать что-то несуразное и дикое. Только бы Любава вернулась.

Но я сидел недвижимо, почти не дышал, потому что каждый лишний вдох — шаг в лютый холод. Я должен выдержать чуть дольше прежнего без Любавы. Насколько это возможно, потому что не прощу себе ее гибель.

Мы Междумирье прошли вместе и это преодолеем.

Склонился над подушкой и глубоко вдохнул.

Ландыши. Нежные, но сильные. Роса, что осела на высокой траве. Морозная пыль ранней авитой, что невесомым пледом укрыла королевские поля.

Но больше всего душу скручивало от другого аромата. Тонкого. Едва уловимого. Он проникал в ноздри и забирал дыхание.

Я уткнулся лбом в любимый запах и заорал беззвучно.

Как же без нее плохо.

И аромат, словно сама Любава, растворялся, уходил, оставляя меня в одиночестве.

Я помнил ее руки, красивые, тонкие. Часами мог разглядывать, когда она читала в библиотеке. Я помнил ее губы: упругие, горячие и податливые. Помнил, как они приоткрываются, когда невеста полыхала от желания. И помнил, как они сжимались, когда девушка злилась. А злилась она на меня часто.

Нужно уходить. Я больше не могу здесь находиться.

Где же подарок?

Я выпрямился и шагнул к окну, но взгляд зацепился за книгу на небольшом резном столике. Тонкая, глубоконасыщенного синего цвета с крупными витиеватыми буквами на обложке, выбитыми золотом.

Я приоткрыл ее указательным пальцем, полистал немного, но ничего не разобрал из-за непонятного языка.

Среди страниц наткнулся на крошечную розетку засушенных бутонов. Сейчас он был кремового цвета, но наверняка свежим белел, как ландыш.

Я повертел веточку в пальцах. Где-то уже такие встречал, но вспомнить бы где. На языке крутилось...

Изайлис? Точно. В сказке встречался, что бабушка мне читала, когда я был совсем маленьким: про девушку, которую природа привязала к лютому врагу. Она взяла цветок жизни, тот самый изайлис, каплю крови своей и наречённого, приправила все шепотом утренних трав и разбавила кристально чистой водой из горного ручья. Там еще присказка была, но вот вспомнить ее дословно никак не получалось.

Мрак! Девушка из сказки ведь освободилась от навязанного ей брака, но… кажется, тут же уснула и не проснулась. А на ее могиле по легенде до сих пор круглый год нежные изайлисы цветут. Да только это растение редкое и цветет редко, поэтому легенды — выдумки.

Зачем Любаве подобные сухоцветы? Неужели так сильно хотела разорвать нашу связь?

Я вернул все на место и захлопнул книгу. Нет, это просто легенда, а цветок — просто цветок. Может, эта книга Хельге принадлежит, она ведь в этой комнате тоже живет.

— Ты здесь, заморский принц? — заглянул в комнату Даня, и его взгляд тут же упал на книгу. — Тоже думал об этом?

— О чем? — я удивленно приподнял бровь.

— О разрыве истинности, конечно.

— Да?..

— Я бы с радостью провел написанный там ритуал, но он звучит, как старая сказка, а неверное использование магии может навредить Лимии. Я не хочу, чтобы она пострадала.

— Значит, Лимия читала, — выдохнул я облегченно.

— Нет. — Нахмурился Даня. — Лимия древнего языка не знает. Это Любава изучала ритуал. Она тебе не говорила о своих намерениях?

— Не. Говорила. — В горле будто ядовитая колючка встряла. Я откашлялся. — А ты понимаешь, что здесь написано? Можешь прочитать?

Данил подобрался, тряхнул головой в знак согласия.

— Но не буду. Если Любава не поделилась с тобой намерением, если решила все сделать сама, значит, у нее были причины.

— Я бы сказал, сотни причин.

Даня ссутулился, пристально посмотрел мне в глаза.

— Если бы у меня была дочь, я бы рискнул доверить ее такому, как ты.

— Почему?

— Считай, чуйка.

— Твои речи странные. И слова знакомые… но чуждые какие-то.

Даня перебил меня взмахом руки.

— Это земные выражения. Пойдем, Синар. Времени нет. Ял уже колесницу прогрел. Если ты хочешь успеть до заката, нужно выдвигаться.