Страница 11 из 22
Глава 7
В следующую секунду та страсть, что мы оба так долго сдерживали, обрушилась с немыслимой силой. Он притянул меня к себе, и наши тела столкнулись — горячее, влажное от душа мое — с твердым, напряженным его. Его губы нашли мои с жадностью, с голодом, который долгое время тлел под пеплом приличий. Его язык властно вторгся в мой рот, и наш поцелуй превратился во что-то влажное, шумное, лишённое всякого стыда. В привкусе его слюны я смутно уловила сладковатые ноты вишни.
Запах — густой, опьяняющий коктейль из его дорогого одеколона и сладковатого аромата моего геля для душа и чего-то нового, острого — нашего совместного возбуждения — ударил в голову, как крепкий алкоголь.
Его руки, большие и сильные, двигались по моему телу с не терпящей возражений целеустремленностью. Одна легла на спину, ладонь шершавая и горячая поглаживала, заявляла права, скользя по еще влажной коже. Другая рука грубо, без церемоний, схватила меня за попу, пальцы впились в упругую плоть, сжимая так сильно, что боль смешалась с пронзительным удовольствием. Я вскрикнула, и мой стон был поглощен его ртом.
Он оторвался, чтобы перевести дух, и наши взгляды встретились в полумраке комнаты. В его зеленых глазах не осталось и следа от привычного льда — только черная, пугающая глубина голода, желания и откровенной, неприкрытой похоти. Я знала, что и в моих взглядах читалось то же самое — полная капитуляция и ответный огонь.
Он медленно провел большим пальцем по моей нижней губе, смахивая каплю слюны. Взгляд его не отрывался от моего лица, когда он с нажимом провел по моим губам, заставляя их приоткрыться, а потом вошел им мне в рот. Я застыла на мгновение, смущенная, но его взгляд, тяжелый и требующий, не оставлял выбора. Я покорно обхватила его палец губами, потом коснулась кончиком языка, почувствовав солоноватый вкус кожи. Он глухо застонал, и его веки на мгновение дрогнули от наслаждения. Я, ободренная этой реакцией, стала обсасывать его палец медленнее. Это была грязная и невероятно возбуждающая игра. Он явно получал от этого удовольствие.
Он вытащил мокрый палец из моего рта, и блестящая нить слюны на мгновение повисла между его кожей и моей губой, прежде чем оборваться. Этим же влажным пальцем он провел по моей ключице, затем опустился ниже, к груди, кружа вокруг соска, который и так уже затвердел до боли, выпячиваясь на прохладном воздухе.
Его губы обжигали кожу на шее, когда он опускался ниже, к груди. Дыхание было горячим, прерывистым, и каждый выдох заставлял меня вздрагивать. Он не просто приближался к соску — он словно изучал его, целился, заставляя ждать. Я закинула голову назад, сжимая в кулаке ткань его футболки, когда наконец почувствовала прикосновение.
Сначала это был просто кончик языка — жгучий, влажный круг, который он медленно выписал вокруг ареолы. Потом плоть языка стала шире, горячее, он прижался к груди всей его поверхностью, прижимая упругий сосок. Моё тело выгнулось дугой.
— Лев… — вырвался у меня стон.
Он ответил глухим ворчанием, не отрываясь. Его ладонь сжимала вторую грудь, пальцы с жестокой точностью терлись о сосок, заставляя его набухать и ныть. А потом его зубы сомкнулись на нежной коже ареолы — не кусая, а сжимая, предупреждая, давая почувствовать свою силу и остроту. От этой смеси боли и невыносимого удовольствия по спине пробежала дрожь.
В этот момент моя рука, которая все это время беспомощно цеплялась за его спину, наконец соскользнула вниз. Я впилась пальцами в резинку его шорт и с силой стянула их ниже. Ткань поддалась легко, и мои пальцы встретили не ожидаемую преграду нижнего белья, а горячую, бархатистую кожу его задницы.
Я замерла на секунду, пораженная. Он был полностью обнажен под шортами. Я скользнула по напряженному члену. Он был… огромен. Не просто большим, а внушительным, тяжелым, пугающе реальным в своей твердости. Вчерашнее мимолетное видение в душе не шло ни в какое сравнение с этим весом и жаром в моей ладони.
— Да… — прошипел он, отрываясь от моей груди. Его взгляд был затуманенным, диким. — Не бойся. Трогай его.
Его поощрение сняло последние тормоза. Я обхватила его ладонью, медленно скользя от основания к головке. Кожа была невероятно нежной и горячей, она отдавала в мою ладонь мощную пульсацию. Он застонал, и этот звук, такой непривычно беззащитный, обжег меня изнутри сильнее любого прикосновения. В ответ я сжала его чуть сильнее, почувствовав, как под пальцами он становится еще тверже, еще больше.
Моя смелость росла вместе с его реакцией. Я опустила руку ниже, к мошонке, и осторожно взяла в ладонь его яички. Они были тугими, тяжелыми, перекатывались под пальцами, как гладкие, теплые камни. Я перебирала их, сжимала с почтительной осторожностью, и тогда его стон прорвался наружу — долгий, прерывистый, полный такого наслаждения, что у меня самой перехватило дыхание.
В ответ он с новой силой набросился на мою грудь. Теперь его ласки стали еще более требовательными, почти яростными. Он засасывал сосок глубоко в рот, языком яростно теребя чувствительный кончик, зубы легонько покусывали его, заставляя меня стонать. Вторую грудь он мял и тискал ладонью, пальцы впивались в плоть, оставляя на коже красные следы, которые потом, я знала, будут гореть и напоминать.
Я послушно ускорила движения руки на его члене. Сначала неуверенные, робкие поглаживания сменились более уверенными, ритмичными движениями. Я изучала его форму, вес, реакцию. Проводила большим пальцем по чувствительной уздечке под головкой, и он всем телом вздрогнул, впившись зубами мне в плечо, чтобы заглушить новый стон.
Мысль, дикая и неотвязная, пронзила сознание: «Это скоро будет во мне». От этого соображения внизу всё сжалось в тугой, болезненный комок желания. Страх и предвкушение сплелись в один клубок. Он был таким большим… Поместится ли? Будет ли больно? Но другая, более темная часть моего «я» ликовала. Хотела именно этого. Чтобы он заполнил эту пустоту, эту влажную, пульсирующую темноту, которая кричала о нем. Чтобы он разорвал эту невинность, которая давно уже стала невыносимой ношей.
Он выпрямился, оторвавшись от моей груди. Его губы блестели. Глаза были двумя угольками в полутьме.
— Довольно игр, — сказал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме животной, не терпящей отлагательств потребности.