Страница 67 из 78
Мне это не нравилось. Но я уже видел, к чему приводит попытка закрыть все выходы.
— Важно, — вмешался Марэн, — чтобы в список «ушедших» не попали те, кто вообще не знал, что их туда записали.
— Значит, — подытожил я, — любой, кто «ушёл», должен хотя бы раз сказать это вслух. При свидетелях.
Где‑то между этими разговорами в зал вошёл Элленштейн.
Без помпы. Как человек, который случайно заглянул на совещание соседей.
— Вы не против? — спросил.
— Зависит, с чем, — ответила бордовая.
— С любопытством, — честно сказал он. — Мы хотим понять, что нас ждёт, когда до нас дойдёт очередь.
— Вы думаете, дойдёт? — поинтересовался Райн.
— Я думаю, — спокойно ответил олень, — что если сегодня Нордвальдам понравится вкус «перераспределения», завтра они придут и к нам. Возможно, не с таким же договором. Возможно — вообще без.
Он посмотрел на меня. — Вы вчера начали писать правила. Свет зацепился. Нам это интересно.
— Вы хотите присоединиться к сети трусов, — сказал я.
Он приподнял бровь.
— К чему?
— К тем, кто боится заранее и поэтому шевелится до удара, — пояснил я. — Да. Это комплимент.
Элленштейн слегка улыбнулся.
— В таком случае, — сказал он, — да. Мы хотим присоединиться. Не формально. Просто обменом вестями и головами.
— Что вы предлагаете? — спросил Марэн.
— Мы можем быть вашими глазами на востоке, — ответил он. — Видеть, как Нордвальды будут вести себя там, после этого договора. При условии, что вы будете нашими глазами здесь.
— То есть — маленький альянс меньших Домов, — подвёл итог Таль.
— То есть, — поправил я, — «сеть трусов» расширяется.
Я провёл в голове ещё одну стрелку на схеме. От нашего кружка — к новому: «Элленштейны».
Эта стрелка казалась тонкой. Но именно такие потом держат системы, когда толстые балки трещат.
Всё это время я ловил одну вещь: как Дом дышит.
Первые сутки после договора были похожи на выдох. Люди ходили, как после болезни: немного шатается, но жив.
На вторые сутки пришло похмелье. Выяснилось, что:
— поля — уйдут, но не сразу;
— долги — не исчезли, только перекрасились;
— волки — никуда не делись;
— кухня — по‑прежнему крутится на тех же людях, только теперь им добавили бумажной работы.
— Что изменилось? — спросил вечером Кари, усевшись на ступени башни.
— Номер дела в архиве, — ответил Марэн. — И то, что если тебя завтра начнут ломать по старым правилам, у тебя будет бумага, чтобы материться не только на кухне.
— А до этого мы матерились просто так? — уточнил он.
— До этого вы матерились в пустоту, — сказал я. — Теперь ругань будет ложиться в протокол.
— А протокол — это что, новый бог? — фыркнул Кари.
— Это новый бог для тех, кто привык прятаться за словами, — ответил я. — Храм. Корона. Волки.
Я посмотрел на него. — Для тебя протокол — просто дополнительный камень. Но иногда камни падают сверху очень вовремя.
Он усмехнулся.
— Посмотрим, — сказал. — Пока что для меня единственный бог — это тот, кто не даст моим людям умереть этой зимой.
— Этим богом вы теперь частично назначили бумагу, — заметил Марэн.
— И тебя, — добавил Кари, кивнув в мою сторону. — Хотел ты этого или нет.
Я промолчал.
Ближе к ночи, когда Дом притих, ко мне в башню поднялась Элия.
Без стука. Уже привычка.
— Можно? — спросила, уже заходя.
— Всё равно ты уже здесь, — ответил я. — Что случилось?
Она села на край стола, сдвинув в сторону пару свитков.
— Я сегодня весь день слушала, как люди говорят «мы выжили», — сказала. — И каждый раз мне хотелось спросить: «надолго ли».
— И что мешало? — спросил я.
— Ничего, — призналась она. — Я устала быть тем, кто постоянно спрашивает неприятные вещи.
— Привыкай, — сказал я. — Добро пожаловать в клуб.
Она усмехнулась.
— Скажи честно, — попросила. — По‑твоему, у нас есть шанс дожить до следующей весны уже не в режиме «нас вот‑вот съедят»?
Я задумался. Не потому, что не знал ответа. Потому что нужно было выбрать, сколько правды выдержит этот Дом прямо сейчас.
— Шанс есть, — сказал. — Если вы не решите, что после договора можно расслабиться.
И если вы примете, что теперь ваша жизнь — это постоянное смотреть по сторонам и записывать, кто куда полез.
— То есть «выжить» — это теперь работа, — тихо сказала она.
— Да, — кивнул я. — Не состояние. Режим.
— А вторая книга? — вдруг спросила она.
Я удивился.
— Что? — не понял.
— Ты же всё время бормочешь про «первую книгу, вторую», — пожала плечами. — Я не глупая. Понимаю, что у тебя в голове это как‑то так и считается.
Я усмехнулся.
— Ладно, — сказал. — Вторая книга — это когда Дом будет жить не только от договора до договора. А начнёт сам что‑то строить.
Дороги. Союзы. Правила. Свои. Не те, что спускают сверху.
— Мы к этому готовы? — спросила она.
— Нет, — честно ответил я. — Но у нас есть время стать готовыми. Если Нордвальды не решат ускорить сюжет.
— Они решат, — мрачно сказала она.
— Тем интереснее, — пожал я плечами.
Она посмотрела в окно, где тряпка с нашей старой фразой уже выцвела немного, но держалась.
— Надо будет её обновить, — заметила.
— Обновим, — кивнул я. — Может, рядом повесим ещё одну. Типа: «После подписи договора жизнь только начинается».
— Люди тебя убьют, — фыркнула она.
— Зато честно, — ответил я.
Ночью, когда она ушла, я снова сел за свой камень и обновил схему.
Раньше в центре было просто: «Дом Райхеров».
Теперь я дорисовал вокруг:
— «Договор» — как толстое кольцо.
— «Сеть» — как сеть тонких линий к заставам, кухне, мастерским, Элленштейнам.
— «Нордвальды» — с зубцами, но теперь тоже в кольце.
— «Храм» и «корона» — сверху, как два глаза.
И маленький значок сбоку: «я».
Не как «бог» и не как «центр». Как «червь в системе».
Тот, кто будет ползать по этим линиям, искать слабые места и пытаться не дать всему этому рухнуть слишком быстро.
— Глава восемнадцатая, — пробормотал я. — «После шторма слышнее трещины».
Трещины уже были.
Но Дом — пока держался.
За окном ветер дёргал флаги.