Страница 66 из 78
Глава 18. После шторма слышнее трещины
Шторм, если это был шторм, прошёл.
Бумаги сложены. Печати поставлены. Волчьи плащи скрылись за перелеском. Храмовые молитвы ушли в своды.
И стало ясно: самое противное только начинается.
Первой взорвалась кухня.
Не в смысле «котёл». В смысле — разговоры.
— А чего это мы им пол‑поля отдали, а, — размахивал ложкой один из младших поваров. — Я там, между прочим, девку себе присматривал.
— Девка тебе ноги оторви, — отрезала повариха. — Поле ей отдали, а не тебя. Сама решит, где жить.
У двери двое стражей обсуждали почти то же самое, только грубее.
— Говорю тебе, — повторял первый, — это всё красиво до первой проверочки. Придёт осенью какой‑нибудь их дружок, скажет: «а давай‑ка ещё вот эту избушку в счёт долга». И начнётся.
— А до этого что, не было? — мрачно отвечал второй. — Разница в том, что теперь хоть написано, что нельзя. Раньше — вообще всё по понятиям.
Я слушал, проходя между ними, и думал: этот гул — важнее, чем вчерашние речи.
Договор для людей — это не параграфы. Это «что у меня завтра останется».
Совет «голов» мы собрали через день.
Надо было понять: как жить не в абстрактном «после», а в конкретном «сейчас».
На столе лежала копия договора, наша внутренняя «не отдадим» и чистый лист.
— Пункт первый, — сказал я. — Мы теперь официально «под особым надзором». Это значит две вещи:
любые крупные движения по земле, людям, заставам — автоматически попадают в храм и к короне; любые крупные движения без нашей подписи — повод кричать.
— Ты предлагаешь чаще кричать? — уточнил мастер.
— Я предлагаю чаще фиксировать, — поправил я. — Кричать будем дозированно.
— А волки? — спросил Райн. — Они же не исчезли. Они просто… — он поискал слово, — … прикинулись приличными.
— Волки, — вмешался Марэн, — сейчас в странном положении. Они подписали бумагу, которой сами боятся. Им нужно будет время, чтобы нащупать, где можно жать, не оставляя следов.
— Значит, — подвёл я, — наша задача на ближайшее время:
а) поймать первый момент, когда они попробуют давить «по‑старому»;
б) показать этот момент храму и короне, пока он ещё маленький.
Элия наклонилась вперёд:
— И ещё, — сказала, — нам надо объяснить людям, что договор — это не заклинание. Что после подписи ничего само по себе не станет лучше.
— Это уже пошло, — вздохнула повариха. — Я сегодня троих накрыла, которые думали, что «раз теперь нас признали Домом, можно опять всё пускать на самотёк».
— Вот, — кивнул я. — Значит, первый блок работы — внутренний. «Жизнь после чуда».
Лотар мрачно усмехнулся:
— Какое ещё чудо?
— То, что вы живы, — ответил я. — Для этого мира — вполне себе чудо.
Мы начали с простого: «разбор полётов» по заставам.
Кари пришёл с картой, на которой были новые, его, грубые пометки.
— Вот здесь, — он ткнул в восточную просеку, — они уже два раза пытались «обсудить общую дорогу».
Вот тут, — палец сместился, — один из их младших пытался выпросить у Лены список людей, кто у нас «особо крепкий» — типа «на случай, если знадобятся».
— Выдали? — сразу спросил Райн.
— Лена послала, — хмыкнул Кари. — Её муж был из тех, кого уже «выдавали». До сих пор косточки не собрали.
— Молодец Лена, — сказала бордовая. — Где она?
— На заставе, — ответил он. — С ребёнком. Если вы думаете, что она будет первая в списке «по доброй воле перейдём к Нордвальдам» — вы дураки.
Я отметил в голове: поговорить с Леной отдельно. Таких людей надо не просто хвалить на словах.
— Любая попытка «собрать списки людей» — фиксировать, — сказал я. — Письменно. Даже если вы их послали.
— Они обидятся, — заметил старший страж.
— Прекрасно, — отозвался Марэн. — Чем чаще они будут обижаться на бумагу, тем интереснее это будет выглядеть в храмовом архиве.
— Ты точно из храма? — прищурилась бордовая.
— Я из тех, кто устал смотреть, как сильные пользуются чужой молчаливостью, — сухо ответил он.
Вторая тема — земля.
— Нордвальды уже прислали своих землемеров, — сообщил Таль. — Ходят по тем полям, что мы в договоре отметили «под передачу». Меряют, спорят между собой.
— С нашими — разговаривают? — спросил мастер.
— Скорее — объявляют, чем спрашивают, — ответил Таль. — Типа: «вот тут будет граница, вот тут вы теперь наши, а вы — их».
— Нет, — сказал я.
Все повернулись.
— С этого дня, — продолжил, — любая фраза «вы теперь наши» — только после того, как человек сам поставил подпись. Или крестик. Или палец, если писать не умеет.
— Они же не умеют читать, — тихо заметила Элия.
— Зато у нас теперь есть обязанность — прочитать им вслух, что именно они подписывают, — напомнил Марэн. — Храм за это тоже отвечает.
— То есть, — повариха медленно перевела, — если какой‑то волчий птенец придёт и скажет моей соседке: «ты теперь наша, по договору» — она должна сказать: «покажи бумагу, зовём писаря»?
— Именно, — кивнул я. — И если он не покажет — это уже нарушение.
— А если покажет, а она не поймёт? — не отставала она.
— Тогда, — вмешался писарь, который всё ещё был в Доме, собирая копии, — вы зовёте любого, кто умеет читать и писать — из храма, из канцелярии, хоть меня.
Он усмехнулся. — Кроме шуток. Теперь, когда этот договор есть, любые «непонятные движения» по людям и земле будут интересовать не только вас.
— До этого они тоже должны были интересовать, — заметил мастер.
— Должны — и интересуют — разные вещи, — пожал плечами писарь.
И всё же главный сдвиг был не в бумаге.
Он был в том, что люди начали приходить.
Не с жалобами. С вопросами.
— Я вот что хотела… — смущённо мяла передник молодая женщина с двора. — У меня брат… он думал, что уйдёт к Нордвальдам. А теперь говорит, что «может, и не надо». Нам надо где‑то про это… ну… записаться?
— Вы хотите, чтобы он остался? — уточнила Элия.
— Я хочу, чтобы он сам решил, — сказала она. — Но чтобы его не увели «по ошибке», пока он думать будет.
Я поймал взгляд Марэна. Он кивнул: это то, о чём мы говорили — «активное согласие».
— Сделаем реестр, — сказал Таль. — Список тех, кто явно остаётся под башней. И тех, кто заявил, что хочет уходить.
Он поднял глаза. — Но вторая колонка будет тоже. Вы же понимаете.
— Понимаем, — глухо ответила бордовая. — Кто‑то захочет уйти. Это тоже их право.