Страница 57 из 78
Я повернулся к нему.
— Это реалистично для храма, — сказал. — Но не для людей, которые живут здесь.
Я махнул в сторону наших листов на стене. — Видите? Мы уже решили, чего не отдадим. Башню без решений — тоже.
Храмовый чуть нахмурился, разглядев надпись. До этого, кажется, просто не смотрел.
— Ты хочешь, — сказал младший, — оставить за собой и дом, и влияние, и заставы, и тракт… и при этом не нести ответственности?
— Я хочу оставить за нами дом, несколько домов поменьше, людей и право сказать «нет», — ответил я. — Ответственность — мы уже нести умеем. Нам нужно, чтобы она была записана по‑честному.
Элия поднялась.
Не резко. Медленно, но без дрожи.
— Дом Нордвальдов, — сказала она, — вы говорите «защита», как будто мы дети. Но именно ваша «защита» довела нас до того, что храм присылает сюда свидетеля, а корона — писаря.
Она не кричала. Просто говорила. Но зал чуть подался вперёд.
— Если бы вы действительно хотели нас защитить, — продолжила, — вы бы десять лет назад сказали: «хватит старых договоров, давайте перепишем». Вместо этого вы молча брали больше. Брали столько, что мы начали трещать.
Она кивнула на свитки. — Это всё ваши просьбы и наши подписи. Мы это признаём. А вы — признаёте?
Младший Нордвальд смотрел на неё, как на интересный, но всё ещё маленький огонь.
— Я признаю, — сказал он, — что взрослые платят за свои ошибки. Ваш Дом ошибался. Много. Долго. Сейчас вы хотите, чтобы за их цену платили другие.
— Нет, — спокойно ответила Элия. — Мы хотим платить сами. Но не своей жизнью.
Королевский писарь поднял глаза от протокола. Взгляд у него был усталый, но живой.
— Зафиксируем, — тихо сказал он. — «Дом Райхеров признаёт свою вину в прежних невыгодных договорах и просит изменить форму ответственности, а не снять её».
Белый храмовый отметил у себя что‑то на полях. Марэн молча смотрел на Элию, как на строку, которая вдруг стала толще в его личной сети.
— Прекрасные слова, — медленно произнёс младший. — Но жизнь не меняется от слов.
— Жизнь меняется от подписей, — вмешался я. — А они у нас на сегодня — в дефиците.
Я вытянул вперёд тонкий лист — наш внутренний.
— Вот, — сказал. — Все, кто здесь сидят с нашей стороны, уже подписались, под чем мы точно не соглашаемся. Башня без права решать — в этом списке. Так же, как продажа людей и опорных домов.
Я перевёл взгляд на королевского.
— Попросим протоколиста, — мягко добавил, — приложить к общему делу и этот лист. Как волю Дома. Не как закон. Но как границу, которую мы сами себе поставили.
Писарь медленно протянул руку.
— Покажите, — попросил.
Он читал недолго. Чернила — чёрные, подписи — кривые, но честные.
— Это не официальный документ, — сказал он. — Но… — прищурился, — это хорошая страховка для памяти.
Он поднял на нас глаза. — Я приложу его как «заявление Дома о пределе допустимого». Корона любит, когда кто‑то заранее пишет, до куда его можно гнуть.
— А дальше — вы всё равно согнёте, — буркнул мастер.
— Возможно, — не обиделся писарь. — Но не так легко сказать «они сами просили нас добить», когда тут вашей рукой написано обратное.
Младший Нордвальд прищурился.
— Вы слишком много даёте им, — сказал он писарю.
— Я даю себе меньше работы в будущем, — ответил тот. — Это разные вещи.
Кровь в этой главе всё равно должна была появиться. И она появилась. Не там, где я ждал.
— Тогда так, — сказал младший. — Если уж все так любят выбор, давайте устроим один прямо сейчас. Не на бумаге. На полу.
Он резко встал.
— Все, — громко проговорил он, — кто служит в заставе, на границе, в караулах — встаньте.
Люди поднялись неуверенно. Пятеро. Семеро. Десять. Ещё пара у дверей. Кари — среди них.
— Вы, — сказал Нордвальд, — те, кто реально ходит по снегу, когда господа пишут бумаги.
Он показал на нашу сторону. — Дом Райхеров предлагает вам остаться в Доме, который едва держится. Под общей опекой храма и короны.
Показал на себя. — Мы предлагаем вам перейти к нам. В Дом, который тянет. С другими условиями, да. Но — с деньгами, едой, ясным уставом.
Воздух стал тяжёлый, как мокрый плащ.
— Это не та сцена, — тихо сказал Хольгер.
— Самая та, — отрезал младший. — Храму полезно видеть, к кому люди тянутся, когда перестают бояться господ.
— Они не перестали, — вмешался я. — Они стоят в зале, полном мечей и печатей. Это не выбор. Это демонстрация силы.
— Можем выйти во двор, — пожал плечами Нордвальд. — Мне не принципиально.
— Мне — принципиально, — хрипло сказал Лотар. — Здесь Дом. И если мой Дом сейчас скажет, что он меня не хочет, — я хочу быть рядом, когда он это сделает.
Он говорил, как человек, который уже стоит на краю и решил не зажмуриваться.
Писарь сжал губы.
— В протоколе, — предупредил он, — это будет выглядеть… некрасиво. Для всех.
— Красоты давно нет, — бросила бордовая. — Остались только кости.
Младший посмотрел на выстроившихся.
— Хорошо, — сказал. — Кто хочет уйти к нам — выходите вперёд.
Тишина съела зал.
Стражники переминались. Взгляды бегали. Кари смотрел прямо, ни на кого.
Первым шагнул молодой. Тот, который зимой ворчал, что «нас всё равно продадут».
Я узнал его по плечам.
Он сделал три шага — и остановился, как будто врезался во что‑то невидимое.
Перед ним стояла повариха.
— Куда? — спросила.
— Я… — он сглотнул. — У них… стабильнее. Там… кормят.
— Здесь тебя тоже кормили, — отрезала она. — Когда маленький был. Когда болел. Когда эту башню по два раза в день чистили от снега, чтобы ты не навернулся.
Она ткнула пальцем ему в грудь. — Ты сейчас уходишь или торгуешься? Если уходишь — иди. Не оглядывайся. Если хочешь, чтобы Дом стал лучше, — стой. И рви глотку тут.
Младший чуть усмехнулся.
— Ты не имеешь права держать их, — заметил он.
— Я не держу, — буркнула она. — Я напомнила. Дальше — его ноги.
Парень дрожал. Реально дрожал. Я видел, как у него под кожей ходит пульс.
— Я… — он вдохнул. — Я останусь.
Он вернулся назад, почти бегом.
За ним — тишина стала глубже. Никто другой вперёд не вышел. Даже те, кто наверняка думали «там лучше». Страх? Стыд? Лояльность? Всё вместе.
Кари усмехнулся уголком рта.
— Ну? — спросил он у младшего. — Дальше танцы?
На лице Нордвальда промелькнула тонкая морщинка. Первая.