Страница 51 из 78
Глава 14. Пакет документов на выживание
Весенний круг ещё не начался, а у меня на столе уже лежал его скелет.
Точнее — папка. Тяжёлая. Толще, чем хотелось бы жить.
— Ты правда думаешь, что бумага может заменить стены? — спросил мастер каменоломни.
Он держал папку, как мешок с рудой. В руках человека, который привык иметь дело с вещами, а не с текстами.
— Нет, — ответил я. — Но стены без бумаги ваши же люди уже однажды продали. Попробуем наоборот.
Мы собрали всех, кто к моменту весны считался «головой чего‑то».
Лотар — голова Дома.
Бордовая — голова тех, кто не даёт Лотару сломаться.
Элия — голова будущего, которое все пытаются залогом пристроить.
Райн — голова мечей.
Таль — голова архивной боли.
Мастер каменоломни — голова камня.
Повариха — голова голода.
Старший конюх — голова лошадей, которые будут тащить всех нас в любую сторону.
Пара старших стражников — головы страха.
Марэн и Хольгер — головы храма. Внешние.
Я — голова пакета документов. Неприятно, но честно.
На столе лежало три кучки.
Первая — «против Нордвальдов».
Вторая — «для храма».
Третья — «для короны».
Плюс одна тоненькая, как нерв, записка от Кари. Про волков у восточной вырубки.
— Начнём с волков, — сказал я. — Они проще.
— Сомневаюсь, — проворчал Райн.
Записка Кари была короткой. Идеально короткой.
«Ночью видели людей с волчьими метками у старого брода. Считали: шестнадцать. Из них не меньше шести — старые бойцы. Отмечали путь к нашей заставе и к тропе на мельницу. С нами столкновения не искали, но и не прятались. Сказали: «весной придём с остальными, в глазах глянем». К.»
— «В глазах глянем», — повторила бордовая. — Это новый эвфемизм «посмотрим, кто будет жить»?
— У них это значит «проверим, кто посмеет сказать нет», — пояснил Райн. — Я слышал.
— Хорошо, — сказал я. — Это идёт в три папки.
Для храма — как свидетельство давления.
Для короны — как пример того, как Нордвальды разговаривают с меньшими Домами.
Для самих волков — как записанные слова. Чтобы потом нельзя было притвориться, будто они «просто гуляли».
Таль уже переписывал, добавляя свои аккуратные завитушки.
— Дальше, — сказал я, переключаясь на первую кучу. — Старые договоры.
Эта часть была как раскапывать могилу, в которой ты сам лежал в прошлой жизни.
Таль раскладывал свитки, как врач — снимки.
— Вот это, — он постучал по жёлтой бумаге, — основной договор о долях с Нордвальдами. «При любой войне на северной границе Дом Райхеров предоставляет…» — он скривился, — «…столько‑то людей, столько‑то еды, столько‑то лошадей».
— Мы так и делали, — мрачно сказал старший конюх.
— Пока, — поправил Таль, — не наступили годы, когда войны не было, а они продолжали писать, что «напряжение на границе требует…»
— Ещё людей, ещё еды, ещё лошадей, — закончил я. — И вы подмахивали?
— Дом подмахивал, — сказал Лотар.
Не оправдывался. Констатировал.
— Ваша ошибка, — сказал Марэн, — не в том, что вы помогали. А в том, что вы позволили превратить «чрезвычайную помощь» в «постоянную обязанность». Без пересмотра.
— Это можно развернуть? — спросила Элия.
— Можно, — кивнул я. — В письме короне и храму. «Договоры заключались в другой обстановке, под давлением, без сроков. Мы просим считать их исчерпанными и обсуждать новые условия на новом круге». Это не крик. Это нормальный, здоровый запрос.
— А если они скажут «нет»? — спросила повариха.
— Тогда хотя бы будет честно, — отозвался я. — Сейчас вы живёте, как будто эти договоры вырублены на камне. Они — нет. Линию всегда можно погрызть. Вопрос — кто первый начнёт.
Марэн чуть заметно улыбнулся.
— Ты очень близок к тому, как говорим мы, — сказал он. — Только грязнее.
— Это комплимент, — ответил я.
Мы вытащили на свет все формулировки, которыми вассала превращают в коврик.
«…в любом спорном случае Дом Нордвальдов трактует договор в свою пользу…»
«…Дом Райхеров соглашается не чинить препятствий…»
«…Дом Райхеров признаёт свою зависимость…»
— Вот это, — сказал я, тыча пером, — идёт в список «слишком». Для храма — как пример того, что «неравновесие сил» уже зашло за грань. Для короны — как аргумент, что Нордвальды перегнули. Для самих Нордвальдов — как напоминание: мы всё это видим.
— Ты хочешь их устыдить? — усмехнулась бордовая.
— Я хочу, чтобы им стало некомфортно продолжать в том же духе под чужим взглядом, — ответил я. — Волки не любят, когда на их кости светят.
— Они любят, — вмешался Райн, — когда с ними разговаривают на языке силы. А не жалоб.
— Жалоба — то, что мы ноем на кухне, — отрезал я. — То, что мы пишем в храм и корону с фактами, — это отчёт. Отчёты не ноют. Они кладут цифры.
Таль хмыкнул.
— Цифры у нас отвратительные, — заметил он.
— Тем лучше, — сказал я. — Пусть и храм, и корона увидят, насколько отвратительные. А то пока только Нордвальды пользуются этой статистикой.
Папка для храма росла как тесто. В неё шло всё, что кричало: «баланс сломан».
— Смотри, — сказал Марэн, перелистывая. — Здесь вы за десять лет отдали Нордвальдам больше, чем были должны по изначальным условиям. И ни разу не запросили пересмотра.
— Потому что каждый раз «обстановка была тяжёлой», — мрачно отозвалась бордовая. — «Вот‑вот война», «вот‑вот бунт».
— Це‑то и есть приём, — сказал я. — Не давая вам вздохнуть, они не дают вам оглядеться и сказать: «эй, а почему мы платим в десять раз больше, чем договаривались?».
— Это не преступление, — тихо заметил Марэн. — Это… грамотная эксплуатация.
— Но если храм хочет изображать из себя защитника порядка, — добавил я, — ему придётся сказать хоть слово про клиента, который дует из меньшего Домика соки так, что камни трещат.
Хольгер сжал губы.
— Они скажут, что мы сами подписывали, — выдохнул он.
— И будут правы, — признал я. — Поэтому мы и называем это не «обманом», а «злоупотреблением». Вы не сироты. Вы — Дом, который ошибался. Но ошибки можно исправлять, если ещё есть кто‑то живой.
— Ты точно не богослов, — буркнул Марэн. — Слишком много шансов даёшь.
С папкой для короны было сложнее.