Страница 37 из 78
— Вот и будет случай, — сказал я. — Мы перепишем договор так, чтобы «опорный дом на восточном рубеже» стоял там, где вы реально есть. А сюда… — я постучал по стене мельницы, — поставим заглушку. Официальное закрытие. «Дом утратил значение, функции перенесены туда‑то».
— Это сложно, — заметил Марэн. — Придётся трогать старые линии.
— Это лучше, чем ждать, пока их тронет волк, — парировал я. — Ты же пришёл сюда не в экскурсию.
Он помолчал. Внутри мельницы запахло не только пылью. Воздух стал плотнее, как в комнате, где кто‑то вот‑вот скажет «ладно, делаем по‑твоему, но если всё взорвётся — это на тебе».
— Хорошо, — сказал Марэн. — Я посмотрю на вашу заставу. Если увижу там живой Дом, а не очередную труху, — поставлю печать под новым договором.
— А старый? — спросила Элия.
— Старый мы не выкинем, — ответил он. — Мы его… закроем. С отметкой. Чтобы любой, кто сунется сюда с печатью, видел: «здесь уже всё сказано».
Я кивнул. Удовольствия в этом не было. Но было — ощущение нормального, честного костыля.
— Тогда план такой, — сказал я. — Сейчас — фиксируем, что здесь и как. Линда, писарь Таля — всё записываете: следы, метки, клочок с дороги, состояние дома. Потом — идём на заставу. Потом — я пишу проект нового договора. Потом — вы, — кивнул Марэну, — решаете, готовы ли вы под этим подписаться как свидетель.
— А волчья метка? — спросил стражник. — Сжечь?
— Ни в коем случае, — отрезал Марэн. — Пускай гниёт. Будет уликой.
— Она же маленькая, — удивился тот.
— Самые маленькие баги валят самые большие системы, — мрачно сказал я. — Мы её аккуратно снимем и увезём. В библиотеку. Пускай там тоже пахнет волком.
С заставой всё было проще. И именно поэтому — сложнее.
Дом у каменоломни стоял живой. Крыша — целая, хоть и залатанная чем под руку попало. Внутри — нары, грубые, но не прогнившие. В печи — ещё тепла зола: недавно ночевали.
Перед дверью — вытертая до камня земля. Протоптанная.
— Тут мы и так живём, — сухо сказал Райн. — Всякий раз, когда гоняемся за теми, кто решает «срезать тропу».
— Давно? — спросил Марэн.
— Лет семь, — пожал плечами он. — С тех пор, как восточный тракт перестал быть спокойным.
— И ни одного договора, — констатировал я, специально прислоняясь к стене. Нить в груди — молчала. Никаких линий. Никаких завитушек. Просто камень.
— Ты так говоришь, — буркнул Райн, — будто мы обязаны подписывать бумагу, каждый раз когда ставим горшок.
— Когда этот горшок стоит на границе, да, — парировал я. — Иначе граница будет там, где последнему волку удобнее.
Линда с писарем уже носились по двору, записывая: «северная стена цела», «следы стражи свежие», «в ларе — сухари и вяленое мясо».
Марэн молча обошёл дом кругом, пару раз щупая рукой кладку.
— Это место живое, — сказал он наконец. — Мне это нравится больше, чем ваша мёртвая мельница.
— Значит, мы можем… — начала Элия.
— Можете, — кивнул он. — Но придётся не просто переписать договор. Придётся признать, что вы сами его нарушали.
Она вздрогнула. Я тоже.
— В каком смысле? — спросил я.
— Старый договор про мельницу, — напомнил он, — говорил: «опорный дом для стражи на восточном рубеже». Вы перестали использовать мельницу. Но не перестали иметь опорный дом. Просто сделали вид, что это «ни к чему не обязывает».
— Мы… — Элия осеклась. — Мы не думали…
— Вот именно, — сказал Марэн. — Думали волки. За вас.
Я вдохнул, выдохнул.
— Ладно, — сказал я. — Пишем так. «Дом Райхеров признаёт, что в течение последних лет фактическим опорным домом стражи на восточном рубеже была застава у каменоломни, и просит храм утвердить перенесение старого обязательства туда».
— «Признаёт» — сильное слово, — хмыкнул Марэн.
— «Признаёт» — единственное слово, из‑за которого потом не скажут «вы опять скрыли», — ответил я. — Я это уже проходил.
Он чуть кивнул.
— Добавь, — сказал он, — что Дом обязуется «поддерживать заставу в состоянии готовности, содержать крышу и людей»… — он оглядел облупленный угол, — и «не использовать это место для сделок, не связанных с границей».
— О, — усмехнулся я. — Это ты сейчас сжёг половину контрабанды востока.
— Я ещё даже не начинал жечь, — спокойно сказал он.
Мы сидели прямо на бревне у заставы. Я диктовал, Линда писала. Марэн иногда вмешивался, выкидывая слишком мягкие слова.
— «Под страхом потери лица» оставим? — спросила она, подняв голову.
— Оставим, — решил я. — Восток это уважает.
— А «и доброго имени»? — уточнила она.
— Тоже, — кивнул Марэн. — Чтобы никому не показалось, что дело только в лице.
Райн всё это время бродил рядом, как зверь, которого пригнали на лекцию по бухгалтерии. Но слушал.
— Если мы так всё распишем, — пробурчал он в какой‑то момент, — нам же потом не отвертеться.
— В этом и смысл, — отозвался я. — Чтобы в следующий раз, когда кто‑нибудь скажет: «а давайте молча бросим этот дом», кто‑нибудь другой ткнул пальцем в бумагу и спросил: «ты совсем?».
— В следующий раз я сам ткну, — тихо сказала Элия.
Я посмотрел на неё. Лицо — усталое, под глазами тень, на плаще — паутина от мельницы. И при этом в голосе — упрямство.
— Запиши ещё, — сказал я Линде. — «Ни Дом Нордвальдов, ни его люди не имеют права ставить свои метки на стенах заставы или требовать с неё долю без отдельного договора, согласованного с Домом Райхеров и утверждённого храмом».
— Жёстко, — прокомментировал Райн.
— Не жёстко, — возразил Марэн. — Честно. Если Нордвальды захотят сюда прийти, им придётся прийти ко мне.
К вечеру у нас было два листа: акт о переносе обязательства и акт о закрытии мельницы как узла.
С мельницей всё вышло почти торжественно. Мы вернулись туда, когда солнце уже косило по стене. Ручей под колёсом шумел всё тем же «мне всё равно».
— Читай, — сказал Марэн.
Я прочитал вслух.
«Дом Райхеров признаёт, что старый опорный дом на восточном рубеже, именуемый мельницей при таком‑то ручье, утратил своё значение по причине…» — я на секунду запнулся, — «по причине долгого неиспользования и ветхости, и просит храм признать перенос обязанности по защите рубежа на заставу у каменоломни…»
Слова звучали сухо. Но в воздухе они оставляли след.
Я приложил свиток к стене. Марэн — свою печать. Хольгер, которого мы вытащили с собой, — храмовую.