Страница 36 из 78
Я продолжил вслушиваться. В договор вплеталось ещё что‑то, тоньше, почти стертое.
«…ни Дом Нордвальдов, ни его вассалы не имеют права ставить свои знаки на стенах мельницы и требовать с неё долю, пока Дом Райхеров платит по старым обязательствам».
— А‑а, — выдохнул я. — Вот где собака порылась.
— Что? — Элия подошла ближе. Лошадь оставила чуть в стороне, подошла пешком, осторожно обходя валяющиеся доски.
— Здесь прямо написано, — постучал я по стене, — что волки не имеют права лезть на эту мельницу. Пока вы «платите по старым обязательствам».
— А мы… — Она осеклась. — Мы перестали платить?
— Вы перестали содержать дом и держать тут стражу, — кивнул я. — Для системы это то же самое. Мельницу бросили. Значит, обязательство повисло.
— И волки получили лазейку, — мрачно сказал Райн, подходя от ручья. — Чисто, по‑ихнему.
— Кто‑нибудь видел их знаки? — спросил Марэн.
Стражник, тот, что осматривал кусты, кашлянул.
— Там, — мотнул он головой.
На задней стене, почти у земли, где никто нормальный не стал бы ставить символ, в тени подгнившей балки, лежал кусок выжженной глины. Крошечный. Но на нём чётко темнел отпечаток волчьей головы.
Не печать. Метка.
Кто‑то побывал. Кто‑то приложил. Кто‑то проверил, держится ли ещё старый запрет.
— Они пока только нюхают, — сказал Марэн. — Если бы хотели забрать всерьёз, печать висела бы на двери.
— Значит, у нас есть время, — выдохнула Элия.
— Значит, у нас есть работа, — поправил я. — Нам надо или восстановить обязательство, или красиво его закрыть.
— Восстановить — это что? — спросил Райн. — Поставить тут стражу и крыши латать?
— Да, — кивнул я. — И ещё — официально уведомить сеть, что «опорный дом на восточном рубеже снова в строю, Дом платит». Тогда любая чужая печать здесь будет выглядеть как вторжение.
— А закрыть? — спросила Элия.
— Тогда надо придумать что‑то, что заменит эту точку, — ответил я. — Другой дом, другую мельницу, другой узел. Нельзя просто выкинуть кирпич из фундамента и надеяться, что дом устоит.
Марэн молчал. Смотрел на стену, на крошечный знак волка, как хирург смотрит на гнойную ранку.
— Вы не потянете восстановление, — сказал он наконец. — У вас нет людей, чтобы держать здесь постоянный пост. И нет денег, чтобы чинить крышу.
— Спасибо за вдохновение, — огрызнулся я. — Как обычно?
— Как обычно, — согласился он. — Но правда не обязана вдохновлять.
— Закрывать нельзя, — вмешалась Элия. — Это наш дом. Наш рубеж. Если мы сами скажем, что он нам больше не нужен…
— …волки придут и предложат «свою охрану», — закончил я. — Да, сценарий понятен.
Мы молчали. Ручей шуршал где‑то сбоку, издевательски ровно.
— Ладно, — сказал я. — Давайте по частям.
Я подошёл к двери, толкнул. Скрипнула, но поддалась. Внутри мельница была темнее, чем снаружи. Пыль. Мешки с трухой, когда‑то бывшей мукой. Пауки, которые решили, что весь мир умер.
И — стол.
Обычный, деревянный, с трещиной посередине. На нём — остатки свечи и какой‑то свёрнутый в трубочку клочок.
— Здесь кто‑то ночевал, — сказал Райн. — Недавно.
— Недавно — это сколько? — спросил я.
— Пара недель. Месяц. — Он пожал плечами. — Не больше зимы.
Я развернул клочок.
Сводка. Короткая, деловая ругань:
«Южный тракт. Три повозки. Волчий знак. Открытые. Везут железо. Глаза — не наши».
Подпись размазана. Только буква «К».
— Это чей‑то пост наблюдения, — сказал я. — Ваш?
— Не мой, — помотал головой Райн. — Мы сюда не ходим.
— Значит, кто‑то другой считает этот дом своим, — проронил Марэн. — Интересно, кто.
Я почувствовал, как по спине ползёт неприятный зуд. Люблю новые переменные в уравнении. Особенно, когда они приходят без документации.
— Местные? — предположила Элия. — Люди из деревни?
— Деревня в двух часах пути, — возразил стражник. — Здесь им делать нечего зимой.
— Тогда это кто‑то, кто не хочет, чтобы его видели у ворот, — сказал я. — Но кому важно смотреть на дорогу.
— Контрабандисты, — пожал плечами Райн. — Наёмники. Разведка другого Дома.
— Или ваши же люди, — спокойно добавил Марэн. — Которые поняли, что Дом забыл про свою точку и решили пользоваться ей тихо.
Элия побледнела. Я видел — ударило.
— Наши люди… — начала она.
— Ваши люди, — мягко перебил её Марэн, — это не только те, кто носит ваш герб. Это все, кто живёт на вашей земле, платит вам оброк и боится, что весной его продадут вместе с полем. Если вы им не даёте ясных правил, они придумывают свои.
Он был прав. Опять.
Неприятно, когда храмовый аудитор лучше тебя формулирует твой же мир.
— Ладно, — сказал я. — Опции такие.
Я поднял пальцы, загибая их.
— Первая: мы делаем вид, что ничего не нашли, уезжаем, и весной здесь уже стоит аккуратная волчья печать. Не рекомендую.
— Вторая: мы срочно вешаем здесь свои печати, селим кого‑то из стражи, чинём крышу, жрём последний бюджет и молимся, чтобы волкам стало лень спорить.
— Третья: мы признаём, что опорный дом переместился. Находим место, где вы всё равно уже стоите, и официально переписываем договор так, чтобы мельница перестала быть узлом, а новая точка — стала.
— Можно так? — недоверчиво спросила Элия. — Просто… перенести?
— Нельзя «просто», — сказал я. — Но можно, если есть бумага и свидетель. — Я кивнул на Марэна. — Храму придётся признать изменённую линию, если он своими глазами видел, что старый дом пуст, а новый — живой.
— Ты хочешь, чтобы я своими глазами видел, как вы ломаете старое обязательство, — прямо уточнил Марэн.
— Я хочу, чтобы ты своими глазами видел, как мы не даём волкам зайти через дыру, — так же прямо ответил я. — И как Дом хоть что‑то делает сам, а не только ноет.
Он смотрел на меня с тем же холодным интересом, с которым глядят на странный опыт в лаборатории.
— Где бы ты поставил новую метку? — спросил он.
Я кивнул на Райнa.
— У тебя на уме есть место, где ты всё равно держишь людей, — сказал я. — Ближе к границе, чем к замку. Не мельница, но точка.
Райн поморщился. Секунда — и сделал выбор.
— Старая застава у каменоломни, — сказал он. — Мы там часто ночуем. К ней и так ведут тропы.
— По бумагам она чья? — спросил Марэн.
— Ничья, — признался Райн. — Просто… дом. Построенный когда‑то «на всякий случай».