Страница 56 из 97
Глава 34
Доктор ушёл, его пошла провожать Агриппина, тётушка осталась со мной.
— Ох, Юленька, знала я, что енти драконы до добра не доведут.
Чтобы немного сменить вектор тётушкиных причитаний, я спросила:
— Тётушка, а откуда же у меня магия? Нешто в нашем роду у кого-то магия была?
Тётка замолчала, видно перебирая бусины памяти, я даже с трудом могла представить
себе какой объём памяти у тётки в голове хранится, с учётом того, что она всё про
всех знала, самые незначительные детали помнила, да ещё оказывается вот и историю
рода пытается припомнить,
Тётка задумалась.
— Врать не буду, Юленька, — после минутного размышления сказала она, — так чтобы
признавался кто магией-то обладал, а то может, и не было. А только дед твой… Знаешь,
вот всё у него получалось. Вот никто не может договориться с купцом, а он пойдёт и
договорится. Никто не может утихомирить буяна, а он пойдёт, и тот утихнет и смирным
станет.
Пока тётка рассказывала, я подумала, что вполне вероятно, что в роду у
Юленьки такая странная ментальная сила и проявлялась.
— Умер только рано, — продолжила тётка, и испуганно на меня посмотрела, — тоже вот
сердце схватило. Вот только не знаю почему. Он же ведь, как ты, с драконами не
общался, вообще старался от них подальше держаться. Но вот, знаешь, … горькую любил.
А последние годы, прямо вообще, так любил, что в середине дня уже спал.
Тётка помолчала, а потом заговорила тише, с какой-то нежностью:
— Вот, может, оно и повлияло. А я маленькая была, подхожу к нему, а он мне говорит:
«Не могу, Полюшка, — говорит, — всё слышу». А я возьми, да и спроси: «Что же
слышите-то?» — «Какие все гадкие.»
— А потом попросил; «Посиди со мной, Полюшка».
— А мне так на улицу хотелось, но села, а он улыбался.
«Вот ты, — говорит, — дитя бесхитростное. А тоже ведь, сидишь рядом и думаешь:
скукота-то какая, рядом со стариком мне сидеть. А всё равно мысли-то у тебя чистые.
Ты ведь не думаешь о том, чтобы со старика чего урвать за то, что он посидеть
предложил. А другие, Полюшка, так и норовят.
И так он будто и не мне рассказывает, глаза прикрыл:
«Всё бы им чем-нибудь разжиться, как будто весь смысл жизни в том. А того не
понимают, что мы же голые в мир приходим, такие же и уйдём. Ой, Полюшка,
стяжательство, вот самый страшный грех. Не убийство, не обжорство — стяжательство.
Знаешь, ежели о денежках-то не думать, то они всегда будут. Может, и не огромные, но
вот сколько тебе надо — столько всегда будет».
— Вот так вот он говорил, Юленька, — тётка тяжко вздохнула, как будто бы это
воспоминание далось ей нелегко, — И знаешь, я ведь до сих пор вспоминаю, и так
жалею, — тётка даже ладони к груди прижала, — так жалею, что не послушала я его
тогда. Может, оттого и живу приживалкой.
И у тётки глаза вдруг увлажнились.
— Ты что плачешь-то, тётушка? — спросила я.
— Ой, Юленька, не оставляй ты меня, горемычную. Поживи! Я же вот только с тобой жить
начала.
— Что это я, оставлять тебя собираюсь, что ли?
Тётка губы поджала:
— Ты-то говоришь… А то я не вижу, что ты что-то задумала. Только помни, что жизнь-то
наша для драконов — секунда. Тот с тобой поиграл, и этот туда же. А теперь ещё и
сердце твоё не выдержит. Так что ты меня прости, Юленька, но я против буду. И если
он сюда придёт, то я его на порог не пущу!
— Это кого это вы на порог не пустите, Пелагея Семёновна? Не меня ли? — вдруг
раздался голос Агриппины, которая в этот момент вошла в комнату.
— Ой, Агриппинушка, родная, прости! Это я про драконов говорила, но не про тебя!
— Ну, я тоже постараюсь поменьше приходить. Хотя жалко, — Агриппина и вправду
сожалением добавила, — такие планы у нас грандиозные.
Тут я сказала:
— А что нам мешает воплотить наши планы в жизнь?
Обе растерянно на меня посмотрели.
— Ну так ведь, Юленька, ты ж приболела…
— Это у меня магия развивается! — я на них посмотрела, вот же странные, стоило в
обморок разок упасть, уже похоронили. — Вам радоваться надо, что я магичкой буду! И
здоровее буду, и красивее. Может, ещё и замуж выйду … за дракона!
Смотрю, и Агриппина, и Пелагея моя заулыбались.
Только тётка повторила:
— Юленька, может, потом? Когда ты великой магичкой-то станешь, то можно и за дракона.
А сейчас пока — с драконами ни-ни.
— Слушаюсь, Пелагея Семёновна! — ответила я. — Никаких драконов.
Но тётка мне явно не поверила.
* * *
Князь Велимир Северский
Князь Северский сидел у себя в кабинете. Только что закончились допросы по делу вдовы
Завадской, которое на поверку оказалось делом о шпионаже, а может даже и о
терроризме.
Лука Миронович Завадский, двоюродный брат покойного мужа вдовы Завадской, оказался
привилегированным шпионом Шляхетского княжества. Вот ведь им всё неймется, но здесь
ещё явно чей-то след прослеживается.
И следом — допрос шляхетского незарегистрированного ментального мага.
Велимир Северский поморщился. Вот всё же они там, в Европах, ничем не гнушаются. Все
знают, что такая грязная ментальная магия на подчинение, проявляется только у тех,
кого в детстве демонскими ритуалами запачкали. Не Богу Единому посвящают, а тьме.
Ну, ничего. Этого Казимира в защищённую камеру поместили, из специального хрусталя,
заговорённого, ни один ментальный приказ оттуда не пройдёт. Только теперь надобно
людей всех, с кем он общался, проверять и освобождать от той грязи, следы которой
остаются на каждом, кого эта магия коснулась.
Кого-то может просто задело, и достаточно будет слегка поправить, а кого-то вот, как
Юленьку, будто полностью окунули
«Да и Юленьку надо бы очистить, и в её доме, на всех посмотреть, и на тётушку её, —
подумал он. — Конечно, насколько мог, драконью магию он через Юленьку пропустил. Но
в ней как будто что-то этому сопротивлялось, и, как будто она не до конца
очистилась. А значит, надо посоветовать, чтобы в церковь шла. Только туда, где-есть
икона чудотворная, и там под иконой этой, да под молитвой, взойдёт свет Божий, и
растворится в этом свете грязь ментальная».
И князь Северский подумал о том, что надо бы Пелагее Семёновне эту идею
подбросить.
Но вскоре мысли о Юленьке перетекли обратно на данные допроса.