Страница 69 из 99
— Потому что телеграмма партийная, — сказал Ягода. — Она не должна лежать в деле рядового сотрудника управления.
— Там лежит труп рядового слесаря, — ответил Орлов. — Телеграмма останется рядом.
Он приказал восстановить опись в присутствии прокуратуры. Подлинник справки Ягоды приобщить отдельно, не исправляя цифру девять. Сверху отметить: фактически доставлено одиннадцать.
— Ты делаешь из счётной ошибки подлог, — сказал Ягода.
— Нет. Я сохраняю счётную ошибку, чтобы потом не пришлось верить, что её не было.
К 20:00 из Западной области пришёл первый полный список. Из одиннадцати человек освободили семерых. Начальника дистанции не успели доставить: районный прокурор отказался отдать его без нового основания. Феоктистов вернулся на радиоузел. Ключ от шкафа ему не вернули: сотрудник, увозивший инженера, сдал его вместе с ключами от камер. Связку вскрывали при прокуроре.
Кораблёва оставили в управлении. В его старом деле нашли показание о встрече с работником иностранного представительства. Показание дал в 1931 году человек, осуждённый за хищение грузов.
— Этого достаточно? — спросил Орлов у Вышинского.
— Для проверки — да. Для задержания — нет.
Ягода возразил:
— Дежурный по станции имел доступ к воинским перевозкам.
— Это должность, не преступление.
— Если отпустим и он сорвёт эшелон, кто ответит?
— Начальник дороги, если поставит его на смену до проверки. Пусть Кораблёв остаётся дома двадцать четыре часа под обязательство явки. Не в камере.
— Он предупредит связи.
— Какие?
— Их и проверяют.
— Нельзя удерживать человека, чтобы успеть найти причину удерживать его.
Ягода усмехнулся.
— Можно. Так работает вся оперативная работа.
— Тогда с сегодняшнего дня она работает с часами и фамилией прокурора.
Вышинский составил распоряжение. Каждое лицо, задержанное по первой телеграмме, следовало либо освободить, либо до двадцати четырёх часов предъявить прокурору отдельный факт, не сводящийся к прежней партийной принадлежности. Списки не уничтожать. Районные распоряжения изъять, но оставить заверенные копии на месте.
— Почему не уничтожить? — спросил Молотов.
— Потому что через неделю они появятся снова, — сказал Орлов. — Только уже как местная инициатива.
— А если оставить, по ним снова возьмут людей.
— Подлинники у прокурора. У каждого списка будет владелец и дата.
Молотов перечитал распоряжение.
— Ты ставишь бумагу против страха.
— Я ставлю фамилию против слова «все».
— Это не всегда помогает.
— Сегодня не помогло Сафронову.
В комнате стало тихо. За дверью телефонистка соединяла Кремль с районами Западной области. Названия повторялись одно за другим. В каждом районе спрашивали, распространяется ли отмена на тех, кого уже успели включить в другие дела.
Одного освободить не смогли: у него нашли револьвер без разрешения. Второго оставили из-за поддельных накладных. В обоих случаях телеграмма привела к настоящему нарушению, и теперь отделить случайную находку от первоначального приказа было невозможно.
— Вот что они напишут в отчёте, — сказал Ягода. — Из одиннадцати двое оказались преступниками. Значит, мера была полезной.
— А Сафронова поставят третьим? — спросил Вышинский.
— Сафронов умер не от списка.
— В отчёте он умрёт от сердца, — сказал Орлов. — А список даст два раскрытия. Так ошибка превратится в опыт, который захотят повторить.
Он велел считать отдельно: кого нашли по телеграмме, что было известно до неё, что обнаружили после задержания и каким способом. Ягода потребовал, чтобы эту часть вёл НКВД. Вышинский — прокуратура. Каганович сказал, что партийные дела не должны уходить ни к одному из них.
— Тогда три экземпляра, — решил Орлов. — НКВД пишет факт, прокуратура — законность действия, партийный орган — источник учёта. Ни у кого нет права свести всё в одну графу.
— И кто подпишет итог? — спросил Каганович.
— Все трое.
— Если один не подпишет?
— Итога не будет. Будут три разногласия с фамилиями.
— Это не управление.
— Это проверка управления.
Каганович взял карандаш и приписал на полях: «Срок — сорок восемь часов». Орлов не зачеркнул.
К ночи отмену подтвердили все девять адресов. В отчёте Поскрёбышева стояло: семь отправлено, четыре прочитано до отмены, двадцать три человека вызваны или доставлены, один умер, четверо оставлены по иным основаниям. Цифра менялась ещё дважды. В одной области троих считали не задержанными, а приглашёнными. В другой двух сняли с работы, но не доставляли в управление.
— Какую ставить? — спросил Поскрёбышев.
— Все, — сказал Орлов. — И рядом напиши, почему разные.
Он подписал отмену, порядок проверки и распоряжение о комиссии в Западную область. Под последним не было фамилии Ягоды.
— Генрих отказался? — спросил Молотов.
— Сказал, что его подпись будет признанием вины органов до расследования.
— Пошлёт своего человека?
— Уже назвал.
— Значит, участвует без подписи.
— Так удобнее пережить любой итог.
Поскрёбышев снова вошёл, на этот раз с красным конвертом. Его передали из наркомата обороны. На лицевой стороне рукой Ворошилова было написано: «Лично. До вскрытия никому».
Внутри лежала копия той же телеграммы. Внизу стоял штамп Управления по командному и начальствующему составу РККА и время приёма — 11:32. Девятым областным адресом её не было.
Под копией лежал список из двадцати семи командиров, прежде состоявших в оппозициях. Против пяти фамилий уже стояли отметки особого отдела.
Молотов проверил адресный лист.
— В армию её не отправляли.
— Значит, переслал кто-то из получивших, — сказал Орлов.
Дверь открылась без доклада. Ворошилов вошёл в шинели, не снимая перчаток.
— Коба, — сказал он, — эта копия уже ушла в войска.