Страница 67 из 99
— Всех, кого взяли после первой телеграммы, не допрашивать. Ордеры прокурору. Районам передать отмену тем же шифром.
— Если отпустим, вечером нас спросят, зачем брали.
— Если не отпустим, спросят, почему не отпустили.
— Кто спросит?
Руднев посмотрел на лист без подписи, потом на второй, под которым стояли фамилии Молотова и Вышинского.
— Сегодня — они. Завтра увидим.
В районном управлении у станции отмену получили в 12:35. К этому часу слесаря вагонного депо Сафронова уже допросили.
Его фамилия стояла пятой в районном списке. В 1929 году он хранил у себя две листовки правых. На первом допросе Сафронов признал листовки и получил выговор по партийной линии. В новом деле листовки превратились в «распространение материалов контрреволюционной группы».
Следователь Голубев хотел закончить протокол до обеда. Он положил перед Сафроновым старую выписку и спросил, с кем тот поддерживал связь после убийства Кирова.
— Ни с кем.
— Тогда почему вас велели изолировать?
— Вы меня спрашиваете?
— ЦК зря телеграмм не даёт.
Сафронов попросил показать телеграмму. Голубев ударил его ладонью по губам.
— Вопросы задаю я.
Второй удар пришёлся в висок. Сафронов упал между стулом и стеной, попытался подняться и снова сел на пол. Голубев велел конвоиру поставить его на ноги.
— Пьяный? — спросил конвоир.
— Притворяется.
Сафронов дышал коротко, будто не мог вдохнуть до конца. Врач приехал через сорок минут. К этому времени отмена лежала у начальника управления. Он читал её вместе с районным прокурором и спорил, считать ли старую выписку установленным основанием.
Врач послушал Сафронова, поднял веко и спросил, когда тот потерял сознание.
— Не терял, — сказал Голубев. — Сердце.
— Кто его бил?
— Сердце.
Врач приказал нести задержанного в машину. До больницы Сафронов не доехал.
В акте Голубев написал: «Скоропостижная смерть при доставлении на медицинское освидетельствование». Строку о телесных повреждениях оставил пустой.
Районный прокурор увидел акт в 14:10. Он закрыл кабинет, вызвал понятых из соседней конторы и опечатал протокол допроса. Начальник управления потребовал снять печать.
— У вас есть указание Москвы освободить необоснованно задержанных, — сказал прокурор. — Теперь есть труп.
— Он был задержан по делу.
— Дело заведено сегодня в 8:30.
— Материалы старые.
— Тогда покажите старое дело.
Старого дела в сейфе не оказалось. Была одна выписка без подписи составителя.
Прокурор занял шифровальную и передал в Москву восемнадцать строк. Последняя гласила: «Прошу немедленных указаний о сохранении работников управления на местах до прибытия комиссии».
В Москве к 16:00 установили судьбу семи телеграмм. Три успели отозвать до расшифровки. Четыре прочитали. Две области ограничились списками. В Ленинграде текст ушёл прямо в райкомы, минуя обком. В Западной области задержали одиннадцать человек и разослали собственное распоряжение в пять районов.
Каганович принёс подлинник первого текста сам. Записка с буквой «Ш» оставалась под скрепкой.
— Шапиро задержан? — спросил Орлов.
— Сидит в приёмной ЦК.
— Я спросил, задержан ли.
— Нет.
— Тогда почему сидит?
— Чтобы не ушёл.
— Это и есть задержан. Кто распорядился?
— Я.
— Основание?
Каганович сжал челюсть.
— Он отправил телеграмму без подписи.
— Прокуратура уже допросила его?
— Прокуратура в моём отделе не распоряжается.
— Теперь распоряжается. Пока выясняет, как справочное сообщение стало приказом.
Молотов сравнивал два листа. В записке Кагановича стояло: «Собрать и представить сведения о бывших активных участниках оппозиций, занятых на ответственных участках». В телеграмме появилось: «немедленно выявлять и изолировать».
— «Изолировать» не моё слово, — сказал Каганович.
— «Не ждать» — твоё? — спросил Орлов.
Каганович посмотрел на Шапиро, которого ввели вместе с Вышинским.
— Я сказал не ждать, пока они соберутся сами. Это было на совещании. Речь шла о сведениях.
— Вы сказали: «После убийства партия не может ждать, пока бывшие оппозиционеры соберутся сами», — уточнил Шапиро.
— И где здесь приказ арестовать?
— Я не писал «арестовать».
— Ты написал хуже, — сказал Вышинский. — Ты оставил исполнителю выбрать действие и сохранил для себя возможность назвать его неправильным.
Шапиро побледнел.
— На местах знают порядок.
— Уже знают, — сказал Орлов.
Поскрёбышев передал ему шифровку районного прокурора. Орлов дочитал до последней строки и положил лист поверх телеграммы.
— Одиннадцать задержанных. Один умер.
Никто не спросил фамилию. Первым это заметил Орлов.
— Сафронов, Николай Ильич, слесарь вагонного депо, сорок шесть лет. Теперь можно продолжать.
Каганович протянул руку к шифровке. Орлов не дал.
— Там написано, от чего умер?
— Пока нет.
— Тогда не говори, что от телеграммы.
— Без неё его сегодня не взяли бы.
— Без Голубева его не ударили бы.
— Верно. Поэтому отвечать будут оба звена.
Шапиро поднял голову.
— Я его не бил.
— А Голубев не писал телеграмму, — сказал Вышинский. — Это не делает Сафронова живым.
Орлов приказал вывести Шапиро не в приёмную Кагановича, а в комнату прокуратуры. Без ареста, под подписку о невыезде. Все его ходатайства следовало заносить в протокол. Каганович дождался, пока дверь закроется.
— Ты отдаёшь аппарат ЦК Вышинскому.
— Я отдаю ему один лист.
— Сегодня один.
— Сегодня один человек уже умер из-за листа, которого никто не подписал.
— Если каждого инструктора водить к прокурору за неточное слово, аппарат перестанет работать.
— Пусть перестанет работать та его часть, где неточное слово сажает людей.
— Так не бывает. Или аппарат исполняет быстро, или начинает запрашивать по каждому глаголу.
— По глаголу «изолировать» пусть запрашивает.
Молотов положил рядом журнал шифровальной. Между приёмом текста и первой отправкой прошло семнадцать минут.
— Здесь два нарушения, — сказал он. — Не тот ряд номеров и нет подписи. Оба заметили. Ни одно не остановило отправку.
— Потому что после Кирова все боятся задержать распоряжение, — сказал Каганович.