Сталин. Дело Кирова

Глава 14. Каганович давит

— Ты хочешь услышать, что я болен? — спросил Орлов.

Молотов остался стоять у стола. Июльский распорядок лежал между ними.

— Я хочу знать, кто принимает решения.

— Я.

— Тогда ответь.

Орлов подошёл к двери и повернул ключ. В приёмной Поскрёбышев разговаривал по телефону. Голос проходил сквозь дерево глухо, слов было не разобрать.

— Первого декабря мне стало плохо, — сказал Орлов. — Несколько часов выпали. Я очнулся здесь, увидел телеграмму из Ленинграда. После этого работаю.

Молотов снял очки и протёр их платком.

— Несколько часов?

— Может, больше.

— Ты помнил меня?

— Помнил.

— Ягоду?

— Да.

— Что обсуждал со мной утром первого декабря?

— Нет.

Молотов надел очки.

— Поэтому спрашивал про собственную помету.

— Поэтому.

— Врач знает?

— Предполагает.

— Ягода?

— Не знает.

— Поскрёбышев?

— Видит больше, чем говорит.

Молотов прошёл к окну. На площади внизу пропускали машину через ворота. Дежурный вышел из будки, сверил номер и поднял шлагбаум.

— Если это повторится на заседании, — сказал он, — решение примут без тебя. Не потому, что хотят убрать. Потому что государство нельзя оставлять без подписи.

— Кто предложит?

— Лазарь. Ворошилов поддержит, если речь пойдёт о безопасности. Я буду обязан поставить вопрос.

— Ты уже решил?

— Я пришёл спросить.

Орлов вернулся к столу.

— До завтра никаких заседаний без тебя и Поскрёбышева. Врач осмотрит при тебе. Если увидит угрозу сознанию или речи, ты остановишь работу и объявишь причиной переутомление после Ленинграда.

— А если я решу, что причина другая?

— Сначала скажешь мне.

Молотов взял июльский лист.

— Я согласен до завтра. Потом нужен порядок, который не зависит от твоего обещания помнить.

В дверь постучали. Поскрёбышев сообщил: Каганович собирает у себя секретарей, вызвал Ягоду и потребовал к утру проект партийного обращения по убийству Кирова.

— Кто разрешил? — спросил Орлов.

— Разрешения на совещание секретарей не требуется.

Молотов открыл дверь.

— Он не ждёт утра.

Каганович начал совещание без стенографистки. В комнате управления железных дорог собрались трое секретарей ЦК, заведующий организационно-распределительным отделом, Ягода и начальник его секретариата. На столе лежали областные сводки: траурные собрания, требования наказать убийц, сообщения о задержаниях, уже проведённых до московского решения.

— Постановление должно быть одно, — сказал Каганович. — Террор организовала бывшая оппозиция. Проверить, обезвредить, исключить колебания.

Один из секретарей спросил, что считать колебанием.

— Отказ исполнять решение ЦК.

— Решения ещё нет.

— Будет утром.

Ягода сидел у края стола и не открывал папку.

— НКВД готов подтвердить организацию? — спросил заведующий отделом.

— Следствие установило связи Николаева с людьми Котолынова и Румянцева. Дальше нужна работа.

— Сколько времени?

— Неделя, как договорились.

Каганович повернулся к нему.

— За неделю области распустят всех, кого взяли.

— Сталин потребовал индивидуальных оснований.

— Я знаю, что потребовал Сталин.

— Тогда зачем вызвали меня?

— Чтобы узнать, можешь ли ты дать основания.

Ягода вынул три листа. На первом были фамилии ленинградцев, на втором — связи по местам работы, на третьем — выдержки из первых показаний. Он не показал шифровку о Якове Сауловиче.

— Этого хватит на проверку. На политическое заявление не хватит.

Каганович придвинул листы.

— Раньше хватало.

— Раньше Сталин не требовал назвать исполнителя каждого задержания.

— Значит, тебе мешает порядок?

— Мне мешает приносить результат до того, как он получен.

Каганович встал.

— Страна увидела, что члена Политбюро убили у двери кабинета. Завтра газеты должны объяснить, кто ответит. Если мы напишем «следствие проверяет», каждый секретарь решит, что Москва не знает, куда бить.

— Москва знает, — сказал заведующий отделом. — Она не решила, сколько брать.

— Вот это и решим.

Он продиктовал основу обращения: партийные организации обязаны выявить остатки зиновьевской оппозиции, проверить кадры на ответственных участках, немедленно сообщать о попытках скрыть террористические связи. Слово «арест» не прозвучало. В областях оно и не требовалось.

Ягода попросил добавить, что оперативные мероприятия проводятся органами НКВД.

— Добавим, — сказал Каганович. — Чтобы секретари не устраивали самодеятельность.

— И чтобы не ссылались на ЦК при каждом задержании.

Каганович посмотрел на него.

— Ты защищаешь Сталина или себя?

— Исполнение. Если завтра спросят, кто отдал приказ, в бумаге должна быть фамилия.

— Будет. Моя.

Совещание закончили после девяти. Проект понёс в типографский сектор заведующий отделом. Каганович задержал Ягоду.

— Что со Сталиным?

— Работает.

— Врач был дважды.

— Один раз.

— Второй раз его не приняли.

Ягода застегнул папку.

— Охрана докладывает о входах, не о диагнозах.

— Ты спрашивал список вызовов у Поскрёбышева.

— Это моя работа.

— А моя — чтобы утром решение было принято. Если Сталин опять начнёт возвращать каждую фразу на проверку, поддержишь проект?

— НКВД исполнит принятое решение.

— Я спрашиваю, поддержишь ли.

— Если в нём не будет массовых арестов без оснований.

Каганович усмехнулся.

— Уже и ты заговорил его словами.

— Потому что отвечать за одиннадцать взятых пришлось мне.

Он ушёл, не обещав поддержки.

Утром 5 декабря директор Московского подшипникового завода получил два распоряжения. Первое, из Наркомтяжпрома, запрещало снимать специалистов по старым политическим делам без согласования с наркоматом. Второе, из районного комитета партии, требовало немедленно отстранить начальника инструментального цеха Баженова: в 1927 году тот подписал платформу оппозиции.

Директор вызвал секретаря парткома. Тот пришёл с двумя членами комиссии и уже готовым протоколом.

— У меня третья линия стоит второй день, — сказал директор. — Баженов единственный принял новый калибр.

— Найдёте другого.

— Через месяц.

— Значит, через месяц.