Сталин. Дело Кирова

— А до убийства?

— Старым.

Молотов записал.

Молотов спросил, собирался ли он уничтожить письма. Румянцев ответил: хотел убрать из квартиры, потому что заметил наблюдение. Что делать дальше, ещё не решил.

— С Котолыновым встречались? — спросил Орлов.

— Встречался.

— Последний раз?

— На прошлой неделе.

Орлов не стал требовать число.

— Николаев был?

— Нет.

— Обсуждали Кирова?

Румянцев посмотрел на Ягоду.

— Обсуждали руководство.

— Киров входил в руководство, — сказал Агранов.

— Вы это Котолынову уже объясняли?

Вопрос выдал его быстрее любого признания.

Орлов наклонился вперёд.

— Откуда знаете, что Котолынов здесь?

Румянцев застыл.

Ягода встал.

— Вот теперь появился вопрос.

— Сядьте, Генрих Григорьевич.

Ягода сел, не отводя глаз от Румянцева.

— Откуда? — повторил Орлов.

— Белов. Пётр Белов, лаборант из института. Позвонил около двух. Сказал, Ивана увезли в Смольный.

— Что вы сделали после звонка? — спросил Орлов.

— Собрал письма.

— Значит, Котолынов в Смольном — и вы прячете архив.

— Да.

— Почему?

Румянцев поднял глаза.

— Потому что я не идиот.

Агранов двинулся, но Орлов опередил:

— Хорошо. Что в письмах такого, чего мы ещё не прочитали?

Румянцев выдохнул.

— Ничего. В том и дело. Там восемь лет жизни, которые можно прочитать как угодно. В двадцать седьмом я писал, что линия ЦК губит внутрипартийную дискуссию. В двадцать восьмом писал обратное. Потом каялся. Потом ругал тех, кто каялся позже меня. Хотите доказать, что я подлец, — бумаги есть. Что я убил Кирова — там этого нет.

Никто не перебил.

Орлов спросил:

— Котолынов организовывал встречи?

— Иногда.

— Политические?

— Какие ещё бывают встречи бывших зиновьевцев, когда их пятеро за столом?

— Значит, организация была?

Румянцев покачал головой.

— Вот этого я не сказал.

— А что сказали?

— Что мы говорили о политике. Много. Глупо. Иногда зло. Кто-то хотел обратно наверх. Кто-то хотел, чтобы сняли Чудова. Кто-то терпеть не мог Кирова. Я хотел нормальную работу и чтобы мне перестали тыкать двадцать седьмым годом.

— Кто не мог терпеть Кирова?

Румянцев отвернулся.

— Вот за этим вы и спрашиваете.

— Конечно.

— Назову — его возьмут.

— Не назовёте — возьмут вас.

Ягода тихо сказал:

— Товарищ Сталин, это уже можно не объяснять.

Орлов посмотрел на него.

— Я ему ничего не обещал.

Румянцев провёл ладонями по брюкам.

— Шатский говорил резко. Про Кирова тоже. Но «убить» при мне не говорил.

— Ещё?

— Мясников. Говорил, что ленинградская организация при Кирове стала кладбищем для тех, кто ошибся однажды.

Агранов записал фамилию.

— Николаев присутствовал?

— Нет.

— Откуда уверены?

— Я бы запомнил.

— Почему?

Румянцев усмехнулся устало.

— Потому что он всем мешал говорить о себе.

Это было первое человеческое описание Николаева за весь разговор.

Орлов велел записать дословно.

На прямые вопросы о поручениях Николаеву, деньгах, оружии и пропуске Румянцев ответил отрицательно.

Ягода постучал ногтем по октябрьскому письму.

— Зато у вас есть встречи, старая организация, ненависть к руководству и человек, который в итоге стреляет в Кирова.

Румянцев посмотрел на него.

— Тогда зачем вам я? У вас уже всё готово.

Ягода не обиделся.

— Чтобы проверить, насколько готово.

— Проверяете обычно после ареста?

— Когда как.

— Сегодня мне повезло?

— Это вы вечером решите.

Орлов остановил их.

— Румянцева оставить до проверки звонка и писем. Старые бумаги к делу Кирова без отдельного основания не подшивать. Протокол сохранить целиком.

Румянцев поднялся.

— Товарищ Сталин.

Орлов посмотрел на него.

— Котолынов меня назвал?

— Назвал.

Румянцев кивнул. Ни удивления, ни обиды.

— Тогда передайте ему: я тоже.

— Сам передадите, когда разрешат очную ставку.

Румянцев впервые потерял спокойствие.

— Очную ставку?

— А вы думали, фамилии можно раздавать без сдачи?

Румянцева увели.

К 17:10 установили: новый список печатали в особом секторе обкома. Чудов потребовал поднять дежурных; Ягода тут же предложил проверить и самого заведующего сектором. Орлов велел опросить троих имевших доступ к машинке раздельно.

Через несколько минут Поскрёбышев открыл дверь и пропустил Жданова с Чудовым. До этого Андрей Александрович в комнате не присутствовал; теперь он вошёл с копией акта осмотра машинки и остался стоять. Чудов сел только после короткого кивка Орлова. Ягода не предложил ему ни бумаги, ни объяснений — сразу спросил, кто мог получить ключ от особого сектора после окончания рабочего дня.

— Дежурный секретарь, заведующий сектором, мой помощник. Если был вызов сверху — могли открыть по звонку.

— Чьему звонку? — спросил Жданов.

— Вот это и устанавливаем.

Жданов положил акт перед Орловым.

— Тогда разделите. НКВД проверяет, кто входил. Я подниму партийную цепочку: кто звонил, кто имел право сказать «от обкома», кто выписывал ключ. Иначе завтра каждый будет ссылаться на соседа.

Ягода посмотрел на него без улыбки.

— Только людей до опроса не предупреждайте.

— Моих людей мне учить не надо, Генрих Григорьевич.

— После списка без автора — надо всех.

Чудов дёрнул щекой. Ещё вчера это был его аппарат, его коридоры, его особый сектор. Теперь московский нарком и человек из ЦК обсуждали его сотрудников при нём так, будто сам Чудов уже стоял одной ногой по другую сторону стола.

Орлов отодвинул акт обратно к Жданову.

— Поднимите журнал ключей и внутренние соединения. Оригиналы не уносить. Снимите копии при Чудове. Тех троих — по одному сюда, без разговоров между собой.

— Сделаем, — сказал Жданов.

Он вышел первым. Чудов задержался у двери.

— Товарищ Сталин, я отвечаю за особый сектор.

— Поэтому и останешься рядом, пока не узнаем, кто им пользовался.

Чудов кивнул и вышел следом. Поскрёбышев закрыл дверь и только после этого вернулся к журналу. Список теперь бил сразу по НКВД и по ленинградскому партийному аппарату.

Ягода сказал: