Страница 29 из 99
— Организации, где мне давали поручения против партии, не было.
— А такой, где поручения давали вы?
Котолынов вдохнул через нос.
— Нет.
— Это запишите, — сказал Орлов Поскрёбышеву.
Секретарь записал.
— Теперь фамилии тех, с кем встречались за последние два месяца. Не потому, что они убийцы. Потому, что вы утверждаете, будто организации нет. Проверим.
Котолынов назвал Румянцева первым. Потом Соколова. После паузы — Шатского. Ещё двух фамилий в списке на двадцать четыре не было.
Ягода сразу спросил адреса.
— Одного не знаю. Второй работает на Васильевском.
— Фамилии полностью.
Котолынов назвал.
Поскрёбышев писал. Молотов смотрел на Котолынова поверх очков.
— Вы только что добавили к списку ещё двоих, — сказал он.
— Я ответил на вопрос.
— Понимаете, что с ними будет?
— А со мной что будет, если я совру?
Молотов закрыл блокнот.
— Что вы хотите за эти фамилии? — спросил он.
Котолынов быстро поднял голову.
— Ничего.
— Тогда зачем пришли?
— Я сказал.
— Вы принесли бумагу, в которой стоите третьим. Назвали ещё пятерых. Трое уже в этой бумаге. Двух там не было. И всё это бесплатно?
Котолынов побледнел.
— Я хочу, чтобы меня судили за то, что я делал.
— Что делали?
— Был в оппозиции. Писал. Спорил. После восстановления встречался со старыми знакомыми. Если за это снова исключат — исключат.
— А Киров?
— Я его не убивал.
— Николаев?
— Не посылал.
— Кто послал?
Котолынов сжал руки между коленями.
— Не знаю.
— Хороший ответ.
— Другого нет.
Орлов взял список и положил перед ним.
— Если можете вычеркнуть одну фамилию, какую вычеркнете?
Котолынов не спросил, что означает вопрос.
— Свою.
— А остальные?
— Пусть отвечают за своё.
— Даже те двое, которых добавили вы?
Котолынов посмотрел на Поскрёбышева. Перо двигалось.
— Даже они.
— Вот теперь я вам верю больше, — сказал Орлов.
Ягода усмехнулся.
— Потому что готов спасать себя?
— Потому что перестал изображать героя.
Котолынов ничего не сказал.
Из парткома позвонили через несколько минут. После ухода Котолынова неизвестный с удостоверением особого сектора забрал журнал посетителей. Чудов заявил, что своих людей не посылал; Ягода потребовал проверить удостоверение и человека.
— Теперь понимаете, почему я пришёл? — спросил Котолынов.
— Теперь понимаю, зачем вас хотели напугать. Испуганный человек сначала бежит к своим.
— К своим было бы глупее.
— Или опаснее для них?
Котолынов промолчал.
Орлов приказал посадить Котолынова в отдельную комнату рядом с приёмной. Без конвоя внутри, с двумя людьми поездной охраны у двери. Телефон убрать. Еду дать. Бумагу и карандаш — только по просьбе и с отметкой времени.
Ягода спросил:
— Статус?
— Дающий объяснения.
— Уйти может?
Орлов посмотрел на Котолынова.
— Может попросить.
— А вы разрешите?
— Если попросит — решу.
Котолынов встал.
— Не попрошу.
— Это тоже запишите, — сказал Молотов.
Котолынов посмотрел на него зло, но промолчал.
Когда дверь закрылась, Ягода сказал:
— Он врёт там, где ему выгодно.
— Удобная привычка для подпольщика, — добавил Агранов.
— И для наркома, — сказал Орлов.
Ягода коротко улыбнулся.
— Справедливо.
Орлов разложил два списка рядом. В первом двадцать две фамилии, во втором двадцать четыре. Порядок первых девяти совпадал. Потом строки расходились. Шатский и Мандельштам появились только во втором. Две фамилии из старого перечня исчезли, зато четыре добавились. Значит, новый лист был не копией. Кто-то продолжал работать со списком после того, как утренний экземпляр ушёл в Москву.
Поскрёбышев отметил совпадающие строки. Молотов спросил, кто имел доступ к первому перечню после 21:35. Особый сектор ЦК, связь, НКВД и ленинградский аппарат. Слишком много дверей.
— Бумагу на машинку, — сказал Ягода. — За час скажем, где печатали.
— Хорошо. Но заключение принесёт специалист, который утром не работал со списком.
— Вы мне скоро людей по сменам делить начнёте.
— Уже начал.
Ягода забрал лист через промокательную бумагу и передал сотруднику. На этот раз сам написал фамилию исполнителя и время.
В 14:32 наружное наблюдение сообщило о Румянцеве. Тот вышел из дома с чемоданом, дважды сменил трамвай, прошёл через двор и оставил вещи у двоюродной сестры на Литейном. Орлов разрешил задержать его только после передачи чемодана.
Внутри нашли бельё, книги, папиросы и пачку старых писем. Оружия и билета на поезд не было. Письма относились главным образом к 1926–1928 годам: споры внутри партии, фамилии бывших оппозиционеров, копии покаянных заявлений. Самое свежее, октябрьское, предлагало встретиться «старыми» и помочь одному из исключённых восстановиться.
— Политическая связь есть, — сказал Агранов.
— Есть.
— Чемодан прятал.
— Поэтому и привезите его. Но по Кирову пока у вас чемодан с письмами, а не соучастник убийства.
Ягода сложил октябрьский лист по старому сгибу.
— Вы делите то, что они сами не делили.
— Тогда докажите, где старая связь стала подготовкой убийства.
— Докажем, — сказал Ягода.
Румянцева привезли в Смольный в 16:24. Его не били. Это было видно хотя бы потому, что он вошёл злым.
Невысокий, плотный, с мокрыми волосами, зачёсанными пятернёй назад. Пальто расстёгнуто, ворот рубахи смят. Сначала увидел Сталина, потом Ягоду, потом письма на столе.
На письмах задержался дольше.
— Садитесь, — сказал Орлов.
Румянцев сел.
— Чемодан ваш?
— Мой.
— Почему оставили у сестры?
— Имею право оставить вещи у сестры.
— Имеете. Почему сегодня?
— Потому что сегодня за мной ходят от дома.
Ягода спросил:
— Давно научились замечать наружное наблюдение?
— После двадцать седьмого года трудно не научиться.
— Кто учил?
— Ваши предшественники.
Ягода положил карандаш.
Румянцев посмотрел на Орлова.
— Товарищ Сталин, я понимаю, как это выглядит.
— Не рассказывайте, как выглядит. Расскажите, зачем прятали письма.
— Потому что после убийства Кирова старое письмо стало новым преступлением.