Тень

Он смотрит мне за спину и приподнимает бровь. Крапинка и Зубастик кружат вокруг картины. Крапинка так выпучила глаза, что кажется, ещё чуть-чуть и они просто вывалятся. На удивление Иллайя даже не задымился от моего непочтения, слишком увлечён зрелищем.

— Хм. Надо же. — Он будто сам не верит, что из этого коричневого месива можно было хоть что-то собрать. — Урок второй. Концентрация — твоя опора, когда границы реальности размываются.

Движением руки он обрамляет уродливейшую коричневую громадину в массивную бронзовую рамку и прилепляет на стену прямо над моей кроватью. Струи воды расходятся вокруг неё, и под картиной показывается серый камень стен.

— Эй! Да за что?! Убери!

Он ухмыляется.

— Пойдём. — Он скрывается в коридоре.

Я забираюсь на кровать и пробую оторвать картину. Она не поддаётся. Я упираюсь ногой в стену. Эффект тот же.

— Или хочешь ещё одну собрать? — доносится откуда-то издалека, а я спрыгиваю с кровати. В очередной раз отбиваю пятку, но бегу за ним, цокая каблуками.

— Невыносимый!

Зубастик виляет телом в знак согласия.

— Я всё слышу, — говорит Иллайя, не оборачиваясь, а я закатываю глаза.

Перед входом в трубу я останавливаюсь.

Кто знает, может, он забыл снять барьер?

Я протягиваю руку, но она не врезается, как раньше, в невидимую стену, и я спокойно прохожу по знакомому маршруту. Потолкавшись в лифте, добираемся до кабинета, где пергаменты расползаются по столу. Плетёные канаты волос Иллайи шлёпают о грудь и шею, когда он садится в кресло. Взмахом кисти он ставит ещё одно с моей стороны.

— Вот это забота, — поражаюсь я.

Я проверяю, не задумал ли он устроить очередной урок. Может, сиденье подо мной провалится, а потом я услышу ещё какую-нибудь мудрость… Кто знает? На удивление кресло оказывается самым обычным.

— Спасибо.

Иллайя тем временем читает текст на пергаментах и один за другим отшвыривает их себе за спину. Не удивлюсь, если половина заявок бесследно потеряется в окружающем бардаке.

— То, что надо! Судьбоносные сны я тебе больше не доверю, но с этим сложно не справиться.

— Это с чем «с этим»? — Моя гордость уязвлена, но я не подаю виду.

— Простейшая заявка. Хранитель просит повлиять на подопечную, нужно, чтобы она прислушалась к родителям, а то не сдаст какой-то тест. Делов на пару минут.

Я забираю у него пергамент, задевая мягкий мох на рукаве. Хочется его погладить, но потом я вспоминаю, кому он принадлежит, отдёргиваю руку и погружаюсь в чтение. В заявке не нахожу ничего нового, кроме имени девушки. Её зовут Була.

Я подношу руку к пергаменту и впитываю кожей, появившийся над ним энергетический шар. Ёрзаю на кресле от нетерпения, пока ищу среди разноцветных огней, которые вижу внутренним зрением, тот самый.

Как я по этому скучала…

Я просто создана для такой работы!

Чуть не подпрыгиваю от радости, когда нахожу Булу. Вспоминая о прошлой ошибке, сначала я выстраиваю в своём сознании высокую крепкую стену, и только потом касаюсь чужого сознания.

Так, и чего хотят от неё родители?

Я отсматриваю все относящиеся к ним воспоминания за последние пару циклов. В одном из них она вместе с родителями сидит за столом в тесной — гораздо теснее той, что выделили мне, — комнатушке. Глазами Булы я вижу хмурые лица родителей и угнетающе серые стены вокруг.

Тоска. Как я тебя понимаю…

— Була, если ты не будешь слушать, что вам рассказывают в ЦБО, ты так и будешь, как твой отец, всю жизнь гнуть спину на каком-нибудь заводе по переработке отходов! — Мать так бряцает кружкой по столу, что расплёскивается коричневая жидкость. Она идёт за тряпкой.

Полируя столешницу, мать продолжает:

— В конце обучения будет тест, и именно он определит твою дальнейшую жизнь! Ну как тебе объяснить… — Она бросает тряпку.

— Сдашь тест хорошо и, может, как твоя мать, будешь таскать охла́ко какому-нибудь зажравшемуся богатею из корпорации. — Отец, сощурившись, смотрит на мать.

— А может, и будешь! — Мать разводит руками. — Всё лучше, чем гробить своё здоровье за зарплату, на которую дочери даже не купить новую мантэлу!

— А чем ей старая плоха?! — Краснеет отец. — Никаких уникойнов не хватит на ваши тряпки!

— Как вы оба мне надоели! — Була взрывается и убегает из квартиры.

Другие воспоминания не многим лучше. Родители хотят, чтобы она хорошо училась, нашла себе нормального парня, а не «этого отбитого с голубой чёлкой», «не шлялась где попало по вечерам» и много чего ещё. Похоже, они были бы рады, если бы она после учёбы всё время сидела дома, убиралась, слушала их и молчала.

Бедная девочка…

И вообще, парень-то нормальный, заботится о ней… Подумаешь, чёлка голубая и не боится спорить с её родителями.

Волосы у них там у всех почти цветные, а родители сами на неё нападают по поводу и без.

— И давай там без всяких кораблей и прочих излишеств, простой сон в домашней обстановке, — я слышу голос Иллайи.

Простой сон.

Домашняя обстановка.

Мысленно я передразниваю его голос. Никакого полёта фантазии…

— Не вздумай чудить, — добавляет он. — И не забывай про концентрацию!

«Чудить», слово-то какое…

Воссоздаю на основе воспоминаний Булы её квартиру. Родителей дома нет. Я на них насмотрелась за последние десять минут, а она за свою жизнь и подавно. Пусть думает, что только проснулась, чтобы сон показался более реальным.

Она идёт в ванну, пытаясь у зеркала пригладить растрёпанные волосы.

— Расчешись! — говорит ей расчёска голосом матери.

Она вздрагивает и вертит головой. В ванне никого. Аккуратно берёт расческу, словно та её сейчас укусит, и причёсывает волосы.

— Наведи порядок! — кричит из угла швабра голосом отца.

— Пап, ты здесь? — звонким голоском спрашивает Була.

Она бросает взгляд на швабру, но не решается к ней прикоснуться. Потом на дверь и на унитаз. Всё-таки решается сесть на него, но унитаз под её задницей басит отцовским голосом:

— Не забудь за собой прибрать! — Она подпрыгивает и, забыв натянуть шорты, вылетает из ванны.

— Па-ап, ты дома? — Она подтягивает шорты, обходит квартиру и заглядывает под кровать. Естественно, отца там нет.

Она ищет наок и уже хочет надеть его на голову, когда он говорит ей голосом матери:

— Хорошо учись!