Страница 98 из 143
Но бешеное, слепое кипение крови требовало выхода. Внезапно он с диким рыком снова вскинул руку и в упор, почти не глядя, разрядил оружие прямо в колесо обозной телеги, у которой скукожился Тростинский. Хлесткий, оглушительный выстрел наглухо перерубил воздух, выбив щепу в полудюйме от головы беглеца и заставив того судорожно вжать голову в грязь. Лишь после этого ветеран, брезгливо сплюнув, швырнул тяжелый, дымящийся казенный ствол прямо в распластанного под ногами Дмитрия Валериана. Железо с глухим, костяным стуком припечатало Тростинского в грудь, выбив из легких последний воздух. Затем ротный резко развернулся и ушел прочь, растворяясь в удушливой пороховой гари ночного боя.
На утро, когда остатки роты вышли к своим, всю эту грязную, кровавую изнанку ночного боя запечатали штабные перья. В официальном рапорте той экспедиции командиру батальона доложили, что капитан Тростинский был ранен, что его оттеснили в темноте, а сам он сделал все возможное. Трибунала и петли Валериан избежал, но в тифлисском штабе дураков не держали: молодого капитана без лишнего шума убрали из кровавого конвейера чеченских просек, сплавив с глаз долой — в тихий Дагестанский гарнизон, где пограничная служба текла полегче.
После той ночи отношения Дмитрия с ротным командиром сломались наглухо. Прожженный ветеран не простил поручику этой дерзости, и больше они никогда не перекидывались ни единым живым словом, кроме сухих, обрубленных фраз воинского устава. А спустя год, во время яростного штурма в густом лесу, капитан поймал лобовую пулю. Чеченский свинец пробил череп насквозь, сорвав фуражку, но каленое бородинское тело отказалось умирать сразу.
Капитан жил еще несколько долгих, страшных мгновений — упав на колено в сухую палую листву, захлебываясь кровью и хрипом, он что-то безумно кричал в пороховом дыму, указывая обнаженной шашкой на вражеские завалы. Дмитрий видел это, находясь всего в десятке шагов, но броситься на помощь не имел права. Бой нарастал, цепи дрожали, и Волков-Апостол, переступив через хрипящего ротного, увлек солдат дальше в штыки, так никогда и не успев сказать мужику последнее человеческое «прости».
И все же Дмитрий сделал это. Он заплатил за спасенную жизнь Тростинского потерей воинского расположения честного ветерана, заплатил этим скорбным, невысказанным «прости» у хрипящего тела своего ротного, но ни разу, ни единым помыслом не пожалел о том дне. Им двигала не христианская милость и тем более не сострадание к чужому малодушию — Волков-Апостол слишком хорошо знал цену солдатской крови, чтобы прощать бегство с позиций. То было иное, глухое и страшное ведение, заставившее его встать под взведенный ствол.
Он почуял, как этот слепой кавказский кошмар, уже сожравший роту, силится забрать и душу их командира, толкая обстрелянного мужика на скорый, греховный самосуд у колеса телеги. Заслонив Валериана, Дмитрий принял на себя чужую ярость лишь для того, чтобы уберечь старого воина от вечного бремени палача. Он защищал не беглеца, а человеческий облик внутри этого ада, зная, что слепая животная паника, парализующая суставы и выжигающая разум дотла — это такая же страшная, неотвратимая соматика кавказской каторги, как тиф или чеченский свинец, и проливать кровь из-за нее вне боя — значит окончательно сдаться на волю этой проклятой трущобе под безразличным небом.
Но Тростинский, кажется, так и не простил себе того клятвопреступления. И теперь, глядя в его глаза, Дмитрий видел: прошедшие два года не пощадили беглеца. Время высушило его, выжгло изнутри, оставив лишь хрупкую, почти прозрачную оболочку, за которой скрывалась бездна.
— Ваше высокоблагородие, — произнес Тростинский, и его тихий, надтреснутый голос прозвучал так, словно он обращался не к живому человеку, а к выходцу с того света. — Капитан Тростинский. Прибыл в ваше распоряжение с остатками вверенной мне роты.
Дмитрий молчал. Разглядывая капитана, он чувствовал, как в груди болезненно сжимается сердце. Не жалость — нет, она стала бы оскорблением. Что-то иное — понимание, смешанное с глухой, бессильной тоской. Дмитрий видел перед собой главный грех кавказской бойни — человека, которого эта земля сожрала целиком, оставив лишь выжженное нутро.
Тростинский был тем, у кого этот ад отобрал все. Он прибыл на Линию, готовый честно тянуть офицерскую лямку, но оказался посреди слепого, мясного кошмара, к которому никого нельзя подготовить заранее. И этот кошмар раздавил его. Капитан побежал тогда, поддавшись животному страху за собственную жизнь; побежал, малодушно бросив на убой доверившихся ему людей. В Тростинском просто не нашлось той каленой, волчьей злости и строевой прочности, которая одна только и способна держать офицера в засаде, когда все вокруг летит в ад. Он спас свою шкуру, но навсегда остался один на один с этой каиновой печатью, и память о тех, кого он оставил умирать, теперь каждую секунду выла внутри него единственным, беспощадным словом: «Трус!»
— Вольно, капитан, — произнес Дмитрий наконец и, пройдя к столу, тяжело опустился на стул. — Докладывайте.
Тростинский докладывал сухо, сжато, словно читая по бумажке, — о численности роты, о потерях, о состоянии амуниции. Цифры были неутешительны: рота, как и все в этой кампании, понесла тяжелые потери, и теперь в ней насчитывалось едва ли пятьдесят штыков. Солдаты были измотаны, многие больны, боевой дух — на пределе.
Дмитрий слушал, кивал, задавал короткие вопросы — и все это время чувствовал на себе взгляд Тростинского. Капитан смотрел на него с каким-то странным, почти суеверным трепетом, будто перед ним стоял не майор, а по меньшей мере пророк. И в этом горячечном внимании крылось что-то, от чего Дмитрию становилось глубоко не по себе.
— Разместите людей, — сказал он, когда доклад был окончен. — Вечером проведем смотр. А пока — отдыхайте. Вам и вашим ребятам это нужно не меньше, чем моим.
Тростинский вытянулся во фрунт, по-уставному вскинул пальцы к околышу фуражной шапки и, четко развернувшись, покинул комнату. Дмитрий остался один. Он сидел, глядя на закрывшуюся дверь, а в голове назойливой мухой билась одна и та же мысль: «Почему он здесь? Почему именно сейчас? Зачем судьба снова свела нас вместе?»
Ответа не было. Он вздохнул, потер переносицу и, поднявшись, побрел прочь из комендантской. Ему нужно было проведать своих.