Страница 96 из 143
— Приказ выполнен, господин майор, — произнес он ровным, бесцветным голосом. — Прибежище разбойников в ауле Автуры уничтожено и предано огню. Противник рассеян. Захвачены трофеи: скот, провиант. Перед штурмом обнаружен знак неприятеля — приколоченный к дереву нижний чин нашей роты. Снят без признаков жизни. Потери: тридцать три нижних чина убитыми на месте, двадцать семь ранеными. Из них шестеро уже скончались по дороге, а еще пятеро — тяжелые, вряд ли выживут.
Берендеев взял рапорт, пробежал его глазами. Его брови поползли вверх.
— Тридцать три убитыми на месте и шестеро в пути, — повторил он. — Это много, Дмитрий Николаевич. Очень много.
— Горцев было больше, — сухо ответил Дмитрий. — Значительно больше. Если бы не единороги и не своевременный маневр казаков, потери были бы вдвое выше. Аул был хорошо укреплен. Мирное население… также оказывало сопротивление.
— Мирное население? — Берендеев поднял бровь. — Женщины? Дети?
— И женщины, и дети, — подтвердил Дмитрий. — Бросали камни с крыш. Нападали с кинжалами из засад. Предпочитали смерть плену. Я докладываю об этом не для того, чтобы оправдаться, — добавил он, видя, как меняется лицо коменданта, — а для того, чтобы вы имели полную картину. Тактика выжженной земли, проводимая его высокопревосходительством Ермоловым, не оставляет им выбора. Они сражаются до конца. И это делает нашу задачу вдвое сложнее… — зеленые глаза Дмитрия на миг сделались выцветшими, уставившимися куда-то сквозь Берендеева, но голос остался прежним: — А мальчишку-егеря, которого мы у входа в ущелье перед штурмом нашли, к дереву приколоченного, спишите как убитого в бою, господин майор. Веки ему вживую срезали, гвоздями руки приколотили. От тела еще пар шел, когда сдергивали. Не пишите в Тифлис про пытки — пишите «пал смертью храбрых». Так для его матери в Рязани честнее будет.
Берендеев долго молчал, постукивая пальцами по столу. Глаза его потемнели, щека дернулась, но он сдержал глухой стон. Затем комендант медленно, истово перекрестился на закопченную икону в углу, словно отгоняя нахлынувший кошмар, и только потом кивнул — тяжело, неохотно, но с пониманием.
— Я учту все это в рапорте, — выдохнул он. — А теперь о другом. Поскольку вы теперь майор, Дмитрий Николаевич, численность войск под вашим началом увеличивается. Вам передают роту капитана Тростинского. Валериана Тростинского.
Дмитрий, услышав это имя, вдруг замер. Что-то дрогнуло в его груди — что-то темное, забытое, похороненное. Тростинский. Валериан Тростинский. Он знал это имя. Знал — и не мог вспомнить откуда.
А потом нахлынуло. В ушах зазвенело. Прошлое ударило наотмашь, не давая вздохнуть. Обрывки кошмара посыпались один за другим, словно молнии в ночном ущелье. Из темноты вынырнул его собственный силуэт, изуродованный ненавистью. Следом — черная ночь, горящий аул, чужие вопли и реки крови. И тут же — слепые белые глаза. Бешеные, горящие во тьме. Вскинутый ствол прямо над обозным колесом. Другой силуэт, вжавшийся в обледенелые доски, и бледное как мел лицо, которое исказил первобытный ужас. Трясущиеся в лихорадке руки. Он кричал. Захлебывался этим криком, пока воздух не перерубил выстрел. И все провалилось в тишину.
Дмитрий тряхнул головой, отгоняя наваждение. Видение рассеялось, оставив лишь глухую, саднящую тяжесть где-то глубоко внутри, под сердцем. Он поднял глаза на Берендеева и произнес, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
— Когда прикажете принять роту?
— Завтра, — ответил комендант. — С утра. А сейчас — идите отдыхать. Я уже велел комендантскому адъютанту выписать вам ордер на постой во флигеле, каморка на втором этаже как раз освободилась. Перебирайтесь туда из своих палаток, Дмитрий Николаевич, а то выглядите хуже покойника. Да зашейте наконец лицо как следует у лекаря в лазарете, а то смотреть страшно.
Дмитрий кивнул, поднялся и вышел. В коридоре он на мгновение прислонился к стене, прикрыл глаза. Он был измотан до предела — физически и душевно, а внутри закипала тревога. Валериан Тростинский. Что-то с этим именем было связано — что-то важное, что-то страшное. Но память, пощаженная годами и усталостью, пока молчала.
Он отлепился от стены и зашагал к казарме своей Апостоловой роты. Завтра предстоял новый день. Новая рота. Новые заботы. А пока — нужно было просто дожить до утра.