Страница 90 из 143
Казаки и егеря, еще вчера рубившиеся плечом к плечу, теперь собирались у общих костров и делили нехитрую трапезу. В котелках, подвешенных над огнем, булькало и шкворчало все то, что удалось наспех вытащить из покинутых чеченских саклей: куски вяленого мяса, кукурузные лепешки и остатки чужого жира. Солдаты лениво грызли сухие казенные сухари, размачивая их в кипятке, и разогревали на углях немудреные горские пожитки. Запах паленого сала и вареной конины плыл над лагерем, смешиваясь с дымом костров и влажным, чистым воздухом гор. У одного из костров сидел Звонарев.
Унтер был уже не тот, что утром, — не рыдающий, не сломленный. Он снова шутил, хотя шутки его были еще тихи и невеселы. Рядом с ним сидел казак Митяй и, попыхивая трубкой, рассказывал какую-то байку — должно быть, одну из тех, что должны были отвлечь Звонарева от мрачных мыслей.
— …И вот, значит, стоит этот баран, — говорил Митяй, размахивая руками, — а рожищи у него — во! И зырит он на меня так, будто я ему грош должон. А я ему: «Ты, скотина, чего уставился? Я тебе не должник!» А он — ноль внимания. Ну, я его за рога — хвать! А он меня — боднуть! Да так боднуть, что я через весь аул пролетел и прямо в колодезь угодил. Еле вытащили. Вот такая, братцы, любовь у меня с горскими баранами. Не сложилась.
Слушатели, включая Звонарева, засмеялись.
— Эх, Митяй, — произнес Звонарев, — и откуда ж ты такой взялся? Тебе б не казаком быть, а скоморохом при дворе!
— Скоморохом? — Митяй выпучил глаза для пущего эффекта. — А что? Скоморохам, слыхал, жалованье платят серебром! Да еще и кормят от пуза! Может, и правда податься? Как думаешь, Звонарь, возьмут меня к императорскому двору с такой-то рожей?
— С твоей рожей, — хмыкнул Звонарев, — только турок пугать. Но это тоже служба нужная.
И снова грянул смех. В нем, пусть еще негромком, пусть с горьким привкусом, уже чудилось долгожданное облегчение.
А на другом конце лагеря сидел Тимоша. Совсем один. Парень не присоединился к товарищам у костра, не пошел к ручью, не стал есть. Втиснувшись в темную, узкую щель между обломками обгоревшей каменной стены, он словно пытался раствориться в этих грязных камнях, спрятаться от безжалостного полуденного света, от чужих глаз и от самого себя. Его небесно-голубые глаза помутнели, покрылись слепой поволокой и застыли, уставившись куда-то сквозь пространство, в одну невидимую точку. Солнце безжалостно высвечивало в них страшную, закопченную черноту и запекшуюся на ресницах чужую кровь.
Тимоша судорожно, до боли наматывал на кулак пропитанный потом гайтан, намертво зажав в ладони медное распятие, и перед его внутренним взором вдруг с убийственной, страшной ясностью проявились родные края. Он вспомнил, как тогда, когда его забрили в рекруты, мать отвела его в холодную, пустую деревенскую костромскую церквушку и отпела заживо. Вспомнил тусклый, душный полумрак под низкими сводами, сиротливое колыхание восковых свечей, заупокойный, леденящий душу плач старух и густой, приторный запах ладана, под который его, живого, провожали на кладбище.
И теперь, в этой разоренной кавказской теснине, этот поминальный ладан из прошлого вдруг до тошноты осязаемо смешался с удушливой гарью сожженного аула. До парня дошло страшное, сочащееся прямо в грудь осознание: мать оказалась права, и те заупокойные свечи горели по нему не зря.
Там, у сакли, в ту самую секунду, когда его палец вдавил спуск, для Тимоши все оборвалось окончательно. Ему казалось, что это яростное, бьющее в упор солнце — не просто свет, а сам грозный, карающий взгляд Господа, который видит мертвую, черную душу убийцы насквозь и никогда не простит. Каждое мгновение, стоило лишь моргнуть, перед парнем вставала одна и та же картина: горящая сакля, выбегающая из нее девушка с младенцем, собственный палец, до упора вдавливающий спусковой крючок — и ее падение. Крик младенца, резко оборвавшийся тишиной. И лицо майора, искаженное гневом и болью.
«Я убил их, — думал Тимоша, и эта мысль, простая и страшная, билась в его голове, как птица о стекло. — Я убил женщину. Я убил ребенка. Я — убийца. Не солдат. Не защитник. Убийца. Господи, прости меня. Господи, я не хотел. Я не видел. Я думал — там враг. Я думал… Да что я думал? Я ничего не думал. Я просто хотел убить. Хотел выжить. Хотел, чтобы все прекратилось. И вот — прекратилось. Для них прекратилось. Для той чеченки. Для ее ребенка. Для Петьки. Для Фролова. Их больше нет. Спят себе тихонько… А во мне этот крик так и стоит в ушах, никак не затихнет. Как мне теперь с этим жить-то перед Богом? Ведь это теперь во мне навсегда останется. До самой смерти».
Тимоша закрыл лицо грязными, пахнущими порохом руками и замер. Плечи его судорожно, редко вздрагивали, но слез не было — внутри выгорело и высохло все до капли. Осталось лишь глухое, мертвенное бесчувствие, тяжелое и холодное, словно вместо сердца у него в груди теперь лежал тяжелый каменный обломок, не дающий вздохнуть.
Гвоздев же, покинув майора, вернулся в лагерь. Прошел мимо костров, мимо смеющихся и плачущих, мимо живых и раненых — и нигде не притормозил. Он оставался чужаком среди этого шумного, сплоченного кровью солдатского братства. Всегда. Эта невидимая, глухая стена между ним и остальным миром выросла давно, в тот самый день, когда прежняя его жизнь обрушилась и погребла под собой все, что он любил и безмерно ценил. С тех пор Гвоздев существовал лишь механически, превратившись в бездушное, расчетливое орудие войны, не способное ни сострадать, ни согреться чужим теплом.
Во вчерашней бойне он не получил ни единой тяжелой раны. Несколько скользящих царапин, синяки — вот и вся плата за победу. Смерть нагло обошла его стороной, как поступала всегда, словно брезгуя забирать того, кто и так давно остыл внутри. И Гвоздев ненавидел ее за это избирательное милосердие. Где-то на самом дне выжженной души он отчаянно, до зубного скрежета мечтал, чтобы шальная пуля или случайный кинжал наконец прекратили этот затянувшийся ад. Но смерть точно не замечала его. Она лишь проходила вплотную, касалась ледяным дыханием — и в самый последний миг, вырвав кого-то из стоявших рядом, отступала назад. И Гвоздев продолжал существовать и карать. Без ликования. Без веры. Абсолютно впустую.