Страница 91 из 143
Отойдя к самому краю расположения, Гвоздев опустился на сухой валун. Достал из фалдового кармана засаленную ветошь и принялся ухаживать за шашкой. На стали еще запеклись багровые следы горской крови, неопрятно застрявшие в долах клинка. Гвоздев оттирал их долго, методично, с ожесточенным, почти религиозным упорством — так, словно от этого зависел исход кампании. Пальцы двигались сами, со стократным автоматизмом боевого ветерана. В этом монотонном ритме крылось единственное доступное ему подобие покоя и умиротворения: пока руки заняты делом, в голове наконец-то воцарялась глухая, спасительная тишина, не позволявшая пробиться воспоминаниям и голосам из прошлой, навсегда потерянной жизни.
—
Ночь опустилась на лагерь тихо и незаметно. Небо вызвездило, и над горами зажглись крупные, яркие светила. У костров, постепенно умолкая, еще звучали голоса — кто-то молился, кто-то пел, кто-то разговаривал вполголоса. Вскоре угасли и эти звуки. Солдаты, закутавшись в шинели и бурки, проваливались в тяжелый, тревожный сон — без сновидений и кошмаров.
Дмитрий еще долго сидел на холодном, замшелом валуне, далеко в стороне от спящего бивака. Он сидел низко, по-солдатски ссутулившись, широко раздвинув колени и тяжело опустив на них локти; его крупная фигура, обычно державшая безупречную гвардейскую стать, теперь как-то по-особенному обмякла и согнулась под грузом этой изнурительной, кровавой бойни.
Горный ночной ветер беспрепятственно гулял по его рыжим, влажным кудрям, шевелил полы бешмета, но майор точно не чувствовал этой пронизывающей стужи. Зажатая в зубах трубка давно погасла, остыла, но он все не выпускал ее, свесив голову и устремив невидящий взор куда-то в черную бездну под ногами. Огромные, равнодушные звезды дрожали над хребтами, и в этой звенящей, мертвой тишине его одинокий силуэт казался частью этих суровых, вековых скал. Вокруг него не было никого — ни солдат, ни коней, ни единого живого звука. Лишь пустые, холодные камни обступали его со всех сторон, проваливая эту ночь в абсолютную, оторванную от всего человеческого мира пустоту.
Когда затекшее тело окончательно сковало ночным холодом, майор заставил себя подняться. Лагерь он обходил, не торопясь: проверил посты, оглядел часовых, заглянул в лазарет. Все было в порядке. Насколько вообще что-то могло быть в порядке в этом изломанном мире. Затем Дмитрий направился к ночлегу, упал на бурку и закрыл глаза.
А в темноте аула сидел старик. Одинокий, неподвижный, на покосившемся крыльце разрушенной сакли, он медленно перебирал четки. Солдаты во время зачистки просто прошли мимо, не став марать о него штыки: старик был настолько древним, иссохшим и отрешенным от всего земного, что в нем уже не видели врага — он казался частью этих обгорелых жилищ, переросшим саму смерть.
Сухие, узловатые пальцы двигались размеренно, и каждая бусина словно отмеряла новую вечность. Старик смотрел перед собой — но не на руины и не на трупы. Его взгляд был направлен сквозь — туда, где не осталось места войне, смерти и времени. На лице, изрезанном глубокими морщинами, не читалось ни страха, ни ненависти, ни печали. Лишь бесконечное, вселенское принятие. Мудрость человека, видевшего слишком много, чтобы чему-то удивляться. Губы беззвучно шевелились, повторяя слова молитвы, которая была древнее, чем сама память его угасшего тейпа, и глубже, чем вся эта бесконечная, сожженная война.