Страница 89 из 143
Если считать не только вооруженных бойцов, но и мирное население — тех, что бросали камни с крыш; тех, что выскакивали из темноты с кинжалами; тех, что предпочли смерть плену, — их было вдвое больше, чем его отряд. И все же они выполнили приказ, выжгли гнездо до последнего камня. Благодаря тактике, единорогам, дисциплине. Но главное — благодаря духу, что заставлял солдат подниматься в атаку, когда, казалось, все уже кончено.
«Они все — герои, — думал Дмитрий, смотря на горы. — Все до единого. И те, что мертвы, и те, что сидят сейчас у костров. Они — герои. А я… я просто делаю свое дело. Просто веду их. Просто убиваю. И буду убивать. Пока не убьют меня».
И вдруг, хотя Дмитрий и не услышал шагов — пожухлая, сухая прошлогодняя трава на склоне холма не издала ни единого шороха. Но спиной, самим оголенным ветеранским нутром он внезапно ощутил, как чужое присутствие беззвучно наползает из-за спины.
Гвоздев, словно соткавшись из самого воздуха, подошел бесшумно, как умел только он, и замер чуть поодаль, оберегая уединение майора. Ни слова, ни лишнего вопроса. Он просто стоял — прямой, безмолвный, в аккуратно подогнанном мундире, который, вопреки недавнему бою, оставался маниакально, до пугающей белизны чистым. Еще совсем недавно, долгими часами, с ожесточением безумца Гвоздев яростно оттирал с этого сукна кавказскую грязь и чужую кровь, словно пытался соскоблить саму войну со своих плеч. И теперь эта выверенная, мертвая чистота мундира — еще сырого, тяжелого от ледяной воды ручья — была его броней. Правая ладонь Гвоздева покоилась на рукояти трофейной шашки. За поясом торчал тяжелый казенный пистолет — его тульский ствол и латунные детали замка ослепительно, резко поблескивали под прямыми лучами стоящего в зените солнца. Запавшие темные глаза в густой тени козырька были устремлены туда же, куда смотрел Дмитрий — на суровые, бесстрастные горные хребты.
В этом молчании крылось странное, глухое спокойствие. Гвоздев не пытался утешить или поддержать на словах — он просто разделил эту неподвижность, намертво встроившись в нее своим присутствием. И этого хватало. Дмитрий, не оборачиваясь, кожей чувствовал, как эта чужая, ледяная сила безмолвно берет на себя половину того неподъемного груза, что давил на его плечи.
— Садись, — сказал Дмитрий.
Гвоздев молча опустился на соседний камень. Он не курил, не пил, не говорил — только сидел и смотрел на горы. Но Дмитрий знал: за этой непроницаемостью, за этим вычищенным до блеска мундиром скрывается не менее страшный ад, чем у него самого.
Это был персональный ад человека, потерявшего все до последнего земного корня. Ад воина, что заживо сжег свою душу, а теперь мстит и никак не может насытиться кровью, судорожно пытаясь забить пустоту внутри новыми и новыми смертями. Дмитрий слишком хорошо знал этот страшный, надломленный тип солдат, которых кавказская война навсегда отрезала от мира живых. Они шли в самое пекло не ради чинов или славы, а в безумной надежде заглушить чужой гибелью свой собственный, непрекращающийся внутренний крик. Но эта бездна была ненасытна: сколько бы врагов они ни уложили, как бы свирепо ни карали, пролитая кровь не приносила им исцеления. Они оставались заложниками своей вечной ярости, обреченными страдать от собственного, ставшего проклятием ремесла, где каждая новая победа лишь сильнее высушивала остатки души.
И сейчас, не произнося ни слова, затерянные среди глухих кавказских хребтов, офицеры молча разделяли этот тяжелый, мертвый покой на двоих, пока высоко над ними, в безразличном, чистом голубом небе, медленно плыл одинокий орел, хмуро карауливший свою костную долю.
А внизу, в лагере, тем временем жизнь шла своим чередом. Штурм выжал из людей последние соки, и теперь те, кого окончательно оставили силы, замертво падали прямо на сырую землю, засыпая тяжелым, мертвецким сном вповалку. Другие, оглушенные пережитой резней, слепо и неподвижно сидели впотьмах, медленно приходя в себя. Лишь те, в ком еще теплилась ветеранская закваска, заставляли себя шевелиться, занимаясь насущными лагерными нуждами: чистили забитые пороховой копотью ружья, латали сукно и сушили промокшие сапоги.
Неподалеку, под громовой и хриплый матерный лай старшего фейерверкера Федорченко, изможденные канониры и бомбардиры возились у своих орудий — каторжно, до кровавых мозолей обдирали жесткими банниками окаменевший черный нагар со стволов остывших единорогов и выверяли растрескавшиеся от бешеной отдачи деревянные лафеты.
Один из молодых номеров, заряжающий, уселся на мгновение на зарядный ящик, пристроил между колен тяжелую медную шуфлу и, блаженно зажмурившись, принялся насвистывать какую-то простецкую деревенскую песенку. Его светлые, лихо закрученные усы, которые парень успел отрастить на зависть пехоте, забавно подергивались в разные стороны в такт этому легкомысленному свисту, пока в углу рта дымилась скрученная из обрывка бумаги козья ножка с ядреной махоркой.
Федорченко подошел сзади беззвучно, точно лесной бес, а его густые, тяжелые усы, тронутые проседью и подернутые пороховой рыжиной, яростно дрогнули. Медвежья лапища унтера с глухим треском обрушилась на затылок пацана. Шуфла с лязгом покатилась по вытоптанному месиву, а едва раскуренная цигарка шмякнулась прямо в раскисшую глину и мгновенно зашипела, гаснув в грязной жиже.
— Кому лавка, кому кости, а тебе, лапотная харя, прохлаждаться?! — утробным басом зарычал Федорченко, нависая над парнем всем своим исполинским корпусом. — Затравочное местечко у второго орудия еще от копоти не вычищено, лафет растрескался, а он тут соловьем заливается! А ну марш к баннику, рекрутское твое отродье, пока я тебе портупеей спину не перекрестил!
Заряжающий, морщась и судорожно потирая ушибленный затылок, поспешно вскочил на ноги. Он виновато подобрал с земли грязную медную шуфлу и, не смея поднять глаз на унтера, торопливо припустил к казенной части второго орудия выполнять приказ.
Стоявшие рядом артиллеристы, утирая пот грязными рукавами, дружно и сочно поржали над незадачливым товарищем. Федорченко медленно, тяжело повернул голову, обдав их таким свирепым, налитым кровью взглядом, что смех на поляне оборвался в ту же секунду.