Страница 84 из 143
Вдоль стен, на окровавленной соломе, вповалку лежали люди. Их было так много, что фельдшерам приходилось переступать через них, чтобы добраться до следующего раненого. Стоны, плач, хриплое дыхание, предсмертные молитвы и проклятия — все смешалось в один сплошной, душераздирающий гул. Вот, у самого входа, лежал молодой егерь с раздробленным плечом — кость торчала наружу острыми, белыми осколками, и рука висела на одних лишь сухожилиях. Он был в сознании и смотрел на свою руку с выражением тихого, отрешенного удивления, словно не веря, что эта изуродованная конечность — его собственная. Рядом с ним корчился в бреду другой — его живот был рассечен осколком, и внутренности, туго перетянутые грязным бинтом, грозили вывалиться при каждом движении. Он никого не звал — только шептал что-то пересохшими губами, и из его рта текла розовая пена.
В центре палатки, на грубо сколоченном столе, двое фельдшеров орудовали над рослым, широкоплечим мужчиной. Это был один из старых егерей — он получил пулю в колено, и свинец раздробил кость так, что осколки его, острые и зазубренные, пробили кожу и торчали наружу. Ногу нужно было отнимать. Один фельдшер — худой, мелкий, с лицом, изможденным до прозрачности, — держал раненого за плечи с силой, какая, казалось, не могла обитать в столь тщедушном теле. Второй — коренастый, с закатанными по локоть рукавами и руками, покрытыми засохшей кровью по самые плечи, — орудовал пилой. Зубья ее, мелкие и острые, вгрызались в живую плоть, и при каждом движении раздавался ни с чем не сравнимый звук — скрежет металла о кость, прерываемый чавканьем разрываемых мышц и сухожилий. Раненый кричал. Кричал так, что его голос, сорванный и охрипший, перекрывал весь остальной шум лазарета. Он кричал, пока не захлебнулся собственным криком и не потерял сознание, обмякнув на столе.
Дмитрий, стиснув зубы, прошел внутрь. Фельдшера, заметив его, на мгновение оторвались от своего страшного дела и вытянулись.
— Ваше высокоблагородие! — воскликнул изможденный. — Вы ранены! Позвольте, мы осмотрим…
— После, — оборвал его Дмитрий. — Сначала — они. — он кивнул на лежащих вдоль стен. — Что вам нужно? Вода? Бинты? Хина?
— Вода есть, — ответил фельдшер. — Бинтов мало. Хина кончилась. Мы тут… мы не справляемся, ваше высокоблагородие. Слишком много раненых. И все — тяжелые.
— Справляйтесь, — сказал Дмитрий. — Я помогу.
Майор взял с грубо сколоченной скамьи жестяную миску, наполнил ее водой из ведра и, опустившись на колени перед первым раненым, начал смывать с его лица копоть и кровь. Движения его были осторожными, почти нежными — столь непохожими на те, что еще недавно рубили людей шашкой. Егерь — молодой, почти мальчик, — поднял на него широко распахнутые, полные слез глаза и прошептал разбитыми губами:
— Батька… ты…
— Тише, — ответил Дмитрий, и его хриплый голос прозвучал удивительно мягко. — Молчи. Береги силы. Ты выживешь. Слышишь? Ты выживешь. У тебя дома мать? Ждет?
Солдат слабо кивнул.
— Вот ради нее и выживешь. Понял?
Дмитрий перешел к другому, к третьему, к пятому. Каждому он говорил что-то — кому короткое слово поддержки, кому шутку, кому просто молча сжимал руку и заглядывал в глаза. И каждый, кому он смотрел в глаза, видел там не боль, не усталость, не ужас — а спокойную, непоколебимую уверенность. Уверенность в том, что все будет хорошо. Даже если это было неправдой.
Фельдшера, закончив с ампутацией, снова приблизились к нему.
— Ваше высокоблагородие, — начал один из них, — умоляю, позвольте осмотреть вас. У вас рана на лице… и на боку, я вижу, кровь…
Дмитрий поднял руку, заставляя его замолчать.
— Мои раны незначительные, — произнес он. — Помогите им. Сделайте все, что в ваших силах. Если кто-то умрет по моей вине — я себе этого не прощу. А за меня не бойтесь. Я жив. И буду жить.
Фельдшера переглянулись и, не смея ослушаться, вернулись к своим обязанностям.
Выйдя из лазарета, Дмитрий побрел дальше по разрушенному аулу. Улицы были завалены обломками сакль, обгорелыми балками, битой глиняной посудой и трупами. Трупы горцев уже стаскивали к общей яме — Степанов распорядился. Трупы русских солдат укладывали рядами, заворачивали в шинели, готовили к погребению. Среди них были и те, кого Дмитрий знал лично, и те, кого видел лишь мельком. Молодые и старые. Храбрые и робкие. Все они теперь были равны — равны перед лицом смерти.
Майор проходил мимо групп солдат. Кто-то сидел, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону. Кто-то стоял на коленях перед телом убитого товарища и беззвучно шевелил губами. Кто-то, напротив, был неестественно оживлен — смеялся, шутил, предлагал закурить, — и эта оживленность была страшнее любых слез, ибо свидетельствовала о том, что человек уже перешагнул ту грань, за которой выгорает дотла вся его былая природа. Дмитрий подходил к одним, клал руку на плечо, говорил несколько слов — простых, грубых, но действенных. Других он обходил стороной, понимая, что сейчас им нужно не общество, а одиночество. Третьим просто кивал — и они отвечали ему тем же, и в этом безмолвном обмене было больше понимания, чем в иных речах.
Чуть поодаль, увязнув в растоптанной грязи посреди разбитых, обгоревших заборов и рухнувших саклей, обособленной серой кучей сидел Упокойный взвод Гвоздева. Остальные солдаты обходили этот угол стороной, испуганно косясь на пограничных псов; их аж передергивало от одного взгляда на эту глухую общину, отгородившуюся от мира диким звериным цинизмом.
На корточках, привалившись спиной к обгорелому бревну разрушенной кровли, сидел щетинистый, закопченный егерь с намертво замотанной головой. Серые холщовые тряпки, заменявшие ему бинт, уже насквозь пропитались темной, подсохшей жижей; из-под серого жгута прямо за ухо, пачкая воротник мундира, липко сочилась горячая сукровица.
— Токмо во двор сакли ворвались, гляжу — карга на крыше копошится, — сипло, с ухмылкой сплюнул егерь, прищурив красные глаза. — И хоба, катит на меня валун! У меня аж в черепушке зазвенело, в зенках на секунду потемнело, думал — все, отвоевался. Насилу на ногах устоял. Ну, я ружье-то к плечу вскинул, курок взвел да прямо в харю ей весь свинец из ствола и высадил! Брызнуло так, что на штыке ошметки остались. Нехрен камнями бросаться, тварь басурманская.
Весь Упокойный взвод одобрительно, утробно загоготал, скаля гнилые зубы; ветераны понимающе закивали, утирая носы грязными рукавами.