Страница 83 из 143
Глава 26. Все бесы здесь
Дмитрий сидел, привалившись спиной к глинобитной стене разрушенной сакли, и не открывал глаз. Он не спал — спать он не мог бы сейчас, даже если бы ему приставили пистолет ко лбу. Майор просто сидел, погрузившись в пограничную между явью и забытьем темноту, где не было ни звуков, ни образов, ни мыслей — только глухой, протяжный, противный писк в ушах, похожий на комариный звон, помноженный тысячекратно. Этот писк преследовал его после каждого боя. Дмитрий знал, что это пройдет — через час, через два, через сутки. Но пока он был здесь, этот звук был единственной реальностью, что связывала его с миром живых.
Дмитрий заставил себя сглотнуть. Слюна была густой, вязкой, с отчетливым металлическим привкусом — привкусом крови, что сочилась из разбитой губы и, кажется, откуда-то из десны. К этому привкусу примешивались иные, не менее омерзительные: горечь пороха, что въелась в язык и нёбо; кисловатый осадок водки, выпитой залпом час назад; сладковатая тошнотворность чужой крови, брызнувшей в лицо; и что-то еще — что-то земляное, прелое, словно он жевал мох или гнилую листву. Дмитрий сглотнул еще раз, и горькая слюна медленно, нехотя, протекла в горло.
Яростный прилив крови, что держал его на ногах весь бесконечный, кровавый штурм, схлынул. И на смену ему пришла боль. Не острая, не пронзительная — тягучая, глубокая, разлитая по всему телу, словно его, Дмитрия Волкова-Апостола, загнали под тяжелые колеса артиллерийских передков и наглухо раздробили хребет. Болело все: руки, что рубили без устали; плечи, что принимали на себя отдачу от ударов; спина, что была напряжена до судороги; ноги, что исходили версты по грязи и крови. Но сильнее всего болели две раны — та, что на боку, под ребрами, и та, что на лице, через всю левую щеку. Обе пульсировали в такт биению сердца, и каждая пульсация отдавалась в голове беспрерывным, ноющим эхом.
«Я не смогу встать», — подумал вдруг Дмитрий с отстраненной ясностью. Мысль эта не испугала его — просто легла на душу тяжелым, мертвым грузом окончательного бессилия. Майор сидел, придавленный усталостью, как могильной плитой, и ему казалось, что ничто на свете не заставит его сейчас поднять веки, не то что подняться на ноги.
Но в этот самый момент где-то рядом, за стеной сакли, раздался стон. Негромкий, сдавленный, полный такой муки, что Дмитрий, услышав его, дернулся, словно от удара хлыстом. За этим стоном последовал другой — более протяжный, переходящий в хриплое, булькающее рыдание. Это кричали его солдаты. Его люди. Те, кого он вел в бой и кому обещал, что они вернутся домой.
Дмитрий резко мотнул головой, разгоняя дурноту. От этого движения открытая, глубокая рана на левой щеке сразу поползла вширь, и по шее, заливая ворот черкески, густо толчками хлынула горячая кровь. Превозмогая эту мертвую, парализующую тяжесть в словно раздробленном хребте, он заставил свои сведенные судорогами ноги согнуться. Майор наотмашь, до хруста в суставах уперся ладонью в раскисшую, жирную глину и, собрав последние, жалкие крохи физических сил, буквально вытолкнул свое изможденное тело вверх. Рана на боку при этом рывке раскрылась, отозвавшись таким диким, сухим спазмом, что в легких не осталось воздуха. Мир качнулся, поплыл перед глазами липкой, грязной мутью, и Дмитрию пришлось на мгновение тяжело опереться плечом о холодную стену сакли, чтобы не рухнуть обратно. Но он устоял. Выпрямился. Расправил онемевшие плечи. И, превозмогая эту тягучую, глубокую, разлившуюся по всему телу боль, сделал первый шаг.
Если бы кто-то увидел его в этот момент — какой-нибудь сторонний наблюдатель, не знавший ни его имени, ни его истории, — он не дал бы этому человеку и тридцати лет. Перед ним стоял бы глубокий старик — пусть и с прямой спиной, пусть и с оружием на поясе, но старик. Лицо его, еще вчера просто обветренное и изрезанное ранними морщинами, теперь казалось высеченным из старого, потемневшего дуба. Морщины залегли глубже, резче, словно трещины в пересохшей земле, и в них, как и на всем лице, чернела пороховая копоть, перемешанная с засохшей кровью. Кровь была повсюду: на лбу, на щеках, на подбородке. Она пропитала его рыжие усы и бакенбарды, превратив их в бордовые, жесткие сосульки, что позвякивали при каждом движении. Кровь застыла на волосах, выбившихся из-под папахи, склеив их в неопрятные, тяжелые пряди. Черкеска была почти черной — такой густой слой запекшейся крови покрывал ее от ворота до подола. И только глаза — зеленые, воспаленные, но живые — горели на этом лице прежним, несокрушимым огнем. Огнем человека, что не имеет права на слабость. Потому что он — командир.
Дмитрий побрел вдоль улицы, переступая через обломки и трупы. То, что он видел вокруг, было столь чудовищно, что разум отказывался воспринимать это как реальность. Скорее уж — как полотно какого-то безумного фламандца, вознамерившегося изобразить все круги ада разом. Горячий, пропитанный гарью воздух был тяжел и горек; он обжигал легкие при каждом вдохе и нес с собою мириады запахов — запахов горелого дерева, паленой шерсти, жареного мяса и смрада, что источает свежевыпотрошенное человеческое тело.
— Степанов! — окликнул Дмитрий, заметив фельдфебеля, что распоряжался у груды обломков.
— Здесь, ваше высокоблагородие! — отозвался тот, подходя. Он тоже был покрыт кровью и копотью, но держался прямо.
— Убитых — собрать. Наших — отдельно, в шинели завернуть. С каждого снять крест, вытащить из карманов печатные билеты, домашние письма, ладанки — все бумаги и пожитки в мешок и под твой замок. Ружья убитых и патронные сумки собрать, патроны до единого пересчитать. Горцев — в общую яму, завалить камнями. И часовых у ям выставить. И чтоб никого не обокрали. Никаких трофеев с мертвых. Понял?
— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — кивнул Степанов.
— Раненых — к фельдшерам. Всех, кто может идти — пусть помогают. Остальным — отдыхать. Вопросы?
Вопросов не было.
Дмитрий двинулся дальше и вскоре наткнулся на то, что заменяло теперь полевой госпиталь. Это была наспех сколоченная из обгорелых досок и обрывков парусины палатка, притулившаяся к остаткам каменной стены. Еще на подходе к ней его обдало волной смрада. Здесь пахло гниющей плотью, что уже начала разлагаться, не дожидаясь смерти своего хозяина. Пахло уксусом, которым фельдшера пытались перебить трупный запах. Пахло свежей кровью, что сочилась сквозь бинты и пропитывала солому на полу. Пахло испражнениями — многие раненые не контролировали себя от боли и шока. И надо всем этим — тягучий, липкий запах страха и безнадежности.
Внутри палатки царил ад.