Страница 64 из 143
— Вот то-то, — сказал Дмитрий уже мягче. — Ничего, Фролов. Я тоже когда-то был таким же дурным. Думал, что все могу. А потом попал сюда — и понял, что не могу ничего. Но научился. И ты научишься. Если будешь слушать. Если будешь думать головой, а не кулаками. Понял?
— Понял, ваше высокоблагородие, — тихо, но уже без прежней бравады ответил Фролов.
— Вот и ладно, — кивнул Дмитрий и, повернувшись ко всему строю, продолжил: — С сегодняшнего дня вы поступаете под начало штабс-капитана Гвоздева, фельдфебеля Степанова и младшего унтер-офицера Звонарева. Они будут учить вас тому, что должен знать каждый егерь. Как идти в штыковую. Как ползать по-пластунски. Как двигаться бесшумно в лесу. Как стрелять из ружья так, чтобы пуля летела в цель, а не в молоко. Как выживать там, где выжить невозможно. Через неделю мы выступаем. И к тому времени вы должны быть готовы. Иначе — смерть. Не от горской пули. От моей руки. Потому что я не потерплю в строю тех, кто подвергает опасности товарищей. Все поняли?
— Слушаем, ваше высокоблагородие! — на этот раз строй ответил громче и дружнее.
— Разойдись! — скомандовал Дмитрий и, повернувшись, зашагал прочь.
Остаток дня прошел в штабной волоките. Следовало подписать еще дюжину ведомостей — на порох, на пули, на сухари, на солому для лазарета. Следовало принять у интендантов обоз с провиантом, проверить качество муки и солонины, отчитать нерадивого каптенармуса, что пытался списать на бой несуществующие потери. Следовало выслушать доклад Степанова о состоянии амуниции, и отдать ему списки новобранцев, чтобы фельдфебель сам, своей жесткой рукой распределил их по трем взводам — к Гвоздеву, Звонареву и к себе. Следовало утвердить расписание учений для рекрутов, разобрать жалобу казаков на то, что их фураж разворовывают обозные. Все это текло через Дмитрия, как вода через решето, и он, стиснув зубы, делал то, что должен был делать.
К вечеру, когда дождь наконец утих и небо на западе окрасилось в бледно-розовые тона, Дмитрий вышел из штаба и направился к своей палатке. Он мечтал лишь об одном — скинуть мокрую бурку, рухнуть на стул и закурить трубку. Но судьба распорядилась иначе. У входа в палатку его ждал Гвоздев. Штабс-капитан стоял, выпрямив спину, и его бледное лицо в тени козырька, по обыкновению, было бесстрастно. Но что-то в его позе — то ли напряжение в плечах, то ли то, как он сжимал пальцами рукоять висевшей на поясе сабли, — говорило о том, что он пришел не с праздным визитом.
— Дмитрий Николаевич, — произнес Гвоздев, и его голос прозвучал глуше обычного. — Мне нужно с вами поговорить.
— Проходи, — ответил Дмитрий, откидывая полог палатки. — Что случилось?
Они вошли внутрь. В палатке было сухо и тепло — верный денщик Юсуф уже развел небольшую жаровню. Дмитрий скинул бурку, опустился на походный стул и жестом предложил Гвоздеву сесть. Тот, однако, остался стоять.
— Я… — начал Гвоздев и запнулся, что было совсем на него не похоже. — У меня к вам дело. Деликатного свойства.
Дмитрий молча ждал, не перебивая.
Гвоздев помолчал, потом, словно решившись, расстегнул портупею и положил на походный стол свою саблю — тяжелую, кавалерийскую, с широким лезвием и массивной гардой. Следом он вытащил из-за плотно затянутого кожаного пояса увесистый казенный пистолет тульской работы и с сухим, весомым стуком опустил его рядом с клинком.
— Я служу с этим оружием уже много лет, — произнес Гвоздев глухо. — Когда мой побратимец-драгун на моих руках умирал от гнилой лихорадки в моздокском госпитале… перед самой смертью он сунул мне их в ладони, и они были со мной в Тифлисе, когда… когда все случилось.
Дмитрий тяжело кивнул. Гвоздев на мгновение замер, уставившись неподвижным взглядом на потертую кожу ножен, и снова заговорил:
— Эта сабля помнит кровь тех, кто пришел в мой дом, Дмитрий Николаевич. Хорошая сталь, она никогда не подводила меня. Но теперь… — он замолчал, переведя взор от клинка на командира, и едва заметно, тяжело прищурился. — Теперь я чувствую, что она мертва. Будто ее утяжеляет мясо тех, кого я ею кончил. В лесу, в тесных щелях между саклями, этот кусок железа просто вяжет мне пальцы. Она медленная. Она крадет у меня секунды, а секунды в бою — это те, мимо кого я просто пройду. Оставлю за спиной. Мне нужно… успевать повсюду.
Гвоздев снова замолчал и, достав из-за пояса предмет, завернутый в промасленную тряпицу, положил его на стол рядом с саблей и пистолетом. Дмитрий, поднявшись со стула, развернул тряпицу и увидел шашку. Это была великолепная работа — дагестанский булат, легкий, как перо, с узким, хищно изогнутым клинком и рукоятью из черного рога, отделанной серебром. Она была стара, но ухожена с любовью — лезвие блестело, не тронутое ни пятнышком ржавчины, а на серебряных накладках играли блики.
— Я взял ее в бою, — сказал Гвоздев. — Три месяца назад. В ауле, что мы зачищали у Аргуна. Горец, что владел ею, был… хорошим воином. Очень хорошим. Я убил его, но он едва не убил меня. А потом я поднял его шашку. Просто так. Из любопытства. И понял… — он запнулся. — Я понял, что она — совершенна. Она лежит в руке как продолжение тела. Она не мешает, она — помогает. Ею можно рубить, колоть, резать — и рука не устает. Я… я держал ее в руках и чувствовал…
Он замолчал, и Дмитрий, глядя на него, понимал, чего стоило Гвоздеву это признание. Человек, иссушивший себя утробной, мертвецкой ненавистью к горцам — той страшной, глухой яростью, на какую способен лишь тот, у кого заживо выдрали с мясом самую жизнь, — этот человек стоял сейчас посреди палаточного тепла и признавался в каком-то противоестественном, святотатственном влечении. Оружие палачей его собственных детей оказалось милосерднее, послушнее, чище его кавалерийской сабли, врученной побратимом. Гвоздев хотел эту сталь, жаждал ее безупречной, зловещей точности, и этот подспудный, постыдный соблазн ломал его хребет надвое.
— Гвоздев, — произнес Дмитрий спокойно, садясь обратно на стул и раскуривая трубку. — Я понимаю тебя. Понимаю, как никто другой. Когда я три года назад снял эту «Лами» с убитого абрека, я чувствовал то же самое. Стыд. Отвращение к себе. Ощущение, что я предаю что-то важное. Но потом я понял другое. Оружие — это не враг и не друг. Оружие — это просто кусок стали. Оно не виновато в том, кто его выковал и кто им владел. Ты взял эту шашку в честном бою. Ты победил. И она теперь твоя по праву. И то, что ты хочешь ею владеть, — это не слабость. Это мудрость. Потому что мудрый воин учится у врага. Перенимает его сильные стороны. И становится сильнее сам.