Страница 63 из 143
Глава 21. Полынь
Февраль на Кавказе — месяц переменчивый и коварный. Еще неделю назад мороз трещал такой, что деревья в лесу лопались с пушечным грохотом, а нынче с гор потянуло влажным, душистым ветром, небо затянуло серой, низкой пеленой, и заморосил первый, еще робкий, но настойчивый дождь. Снег, что лежал на склонах нетронутым белым покрывалом, начал оседать, темнеть, пропитываться влагой, и повсюду — на дорогах, на плацу, в узких улочках крепости — образовалась липкая, чавкающая под сапогами слякоть, что способна вымотать душу похлеще любого мороза. Воздух, еще недавно сухой и колючий, теперь был напоен запахами мокрой земли, прелой прошлогодней листвы и того неуловимого, тревожно-сладостного аромата, что предвещает скорое пробуждение природы.
Пахло весной. Но до истинного весеннего тепла было еще далеко, а вот дух близкого, неизбежного большого похода уже вовсю заполнял крепость, нарастая с каждым днем вместе с гулом прибывающих батальонов и казачьих сотен. Грозная полнилась этим тревожным, лихорадочным ожиданием; весна на Кавказе несла с собой не мир, а предчувствие большой, кровавой работы, к которой корпус готовился с мрачной деловитостью.
В это самое утро, когда туман, спустившийся с гор, окутал крепость Грозную плотной, влажной пеленой, в ворота ее, гремя колесами и разбрызгивая грязь, втянулась колонна обозных телег. На телегах, укрывшись от дождя рогожами и дырявыми шинелями, сидели люди — молодые, безусые, с испуганными и одновременно любопытными лицами. Это было пополнение. Рекруты, что прибыли из глубинной России, чтобы заменить павших в боях и умерших от болезней. Те, кому предстояло стать пушечным мясом — или, если повезет, солдатами.
Дмитрий встречал их на плацу, стоя под моросящим дождем, в своей неизменной бурой черкеске и высокой каракулевой папахе, что уже успели намокнуть и потемнеть от влаги. Рядом с ним выстроились Гвоздев, Степанов и Звонарев, а чуть поодаль, у стены, курили трубки несколько казаков из сотни Луки, что явились поглазеть на свежее мясо.
Рекруты, неуклюже спрыгивая с телег, строились в неровную, жидкую шеренгу. Их было около сорока человек — молодых, растерянных, одетых в новенькие, еще не обмятые мундиры, что топорщились на плечах и висели мешками. У каждого за спиной — тощий вещевой мешок, а на плече — казенное кремневое ружье, что они держали так неловко, словно не оружие это было, а оглобля. Лица у всех были разные: у кого — бледные, испуганные, с бегающими глазами; у кого — напряженные, но решительные; а у иных — и это Дмитрий заметил сразу — уже проступало то особое, юношески-наглое выражение, что свойственно мальчишкам, еще не нюхавшим пороха, но уверенным в собственной непобедимости. Они глядели на мир с надменным прищуром, поигрывали желваками, перешептывались, пряча в уголках губ снисходительные усмешки.
Дмитрий вышел вперед, обвел строй тяжелым, ничего не упускающим взглядом и заговорил. Голос его, хриплый и низкий, разносился над плацем, перекрывая шум дождя.
— Здорово, орлы! — произнес он, и строй нестройно, вразнобой, ответил приветствием. — Значит, вы и есть пополнение. Сорок душ. Сорок живых, здоровых мужиков, что прибыли сюда, чтобы стать солдатами. И я сделаю из вас солдат. Даже если вы этого не хотите. Даже если вы будете рыдать, блевать и молить о пощаде. Я все равно сделаю из вас солдат. Потому что там, — он махнул рукой в сторону гор, что смутно угадывались за пеленой дождя, — там ждут не ваших слез и не ваших молитв. Там ждут ваши штыки. И если вы не научитесь ими орудовать — вы умрете. Все. До единого. И я не хочу, чтобы вы умирали. Я хочу, чтобы вы жили. Чтобы вы вернулись домой. К матерям, к женам, к невестам. Чтобы вы нарожали детей и рассказывали им, как воевали на Кавказе. А для этого вы должны научиться тому, чему вас будут учить ближайшую неделю.
Он замолчал, прошелся вдоль строя, вглядываясь в лица. Остановился перед одним из рекрутов — светловолосым, голубоглазым пареньком с трясущимися губами.
— Ты, — произнес Дмитрий, глядя ему в глаза. — Как звать?
— Петров… Иван Петров… ваше высокоблагородие… — пролепетал тот.
— Боишься?
— Боюсь… ваше высокоблагородие…
— Хорошо, — кивнул Дмитрий. — Это хорошо. Кто не боится — тот дурак. Дураки умирают первыми. Ты, Петров, справишься. Я по глазам вижу. У тебя глаза умные. А умный солдат — живучий солдат.
Командир двинулся дальше и остановился перед другим рекрутом, что стоял с надменной ухмылкой на губах и поигрывал желваками. Это был рослый, широкоплечий малый лет двадцати двух, с темными, слегка вьющимися волосами и пробивающимися усиками, что он, видимо, считал предметом особой гордости. На его лице застыло выражение, какое бывает у людей, что привыкли быть первыми в своей деревне — на кулачных боях, на гулянках, на посиделках, — и теперь полагают, что и здесь, на войне, они будут первыми.
— А ты, я гляжу, не боишься? — спросил Дмитрий, останавливаясь перед ним.
— Никак нет, ваше высокоблагородие! — бойко, с вызовом ответил рекрут. — Чего ж бояться? Мы русские! Мы всех побьем!
Дмитрий, прищурившись, ухмыльнулся в усы.
— Как звать? — спросил он.
— Фролов! Семен Фролов! Тамбовские мы!
— Тамбовские, — повторил Дмитрий, растягивая слова. — Ну-ну. Значит, ты, Фролов, всех побьешь? И горцев, и тиф, и цингу, и пулю дуру?
— Точно так, ваше высокоблагородие! — все так же бойко ответил Фролов, но в его голосе уже прорезалась легкая неуверенность.
— Тогда пойди вон к тому бревну, — Дмитрий указал на тяжелое, мокрое от дождя бревно, что валялось у края плаца, — и подними его. Да не просто подними, а на плечо взвали. И пробеги с ним вокруг плаца.
Фролов на мгновение замешкался, потом, пожав плечами, направился к бревну. Он был силен — этого нельзя было отрицать. Рекрут поднатужился, взвалил бревно на плечо и, пошатываясь, побежал. Первый круг дался ему легко. На втором он начал задыхаться. На третьем бревно соскользнуло с плеча и рухнуло в грязь, обдав его фонтаном брызг. Фролов, красный и потный, стоял над бревном и тяжело дышал.
— Ну что, герой? — произнес Дмитрий, подходя. — Тяжело? А ведь бревно — оно не стреляет. Не режет. Не устраивает засад в тумане. Оно просто лежит. И то ты его не осилил. А теперь представь, что будет, когда ты побежишь в атаку под пулями, по колено в грязи, с ружьем и полной выкладкой? И не три круга, а три версты? И не вокруг плаца, а в гору? Представил?
Фролов молчал, опустив глаза. Его надменная ухмылка исчезла, сменившись выражением растерянности и стыда.