Страница 57 из 143
У костра, разложенного прямо на утоптанном снегу, собралась небольшая компания. Глафира, восседавшая на перевернутом бочонке, чистила картошку, ссыпая очистки в жестяное ведро, и что-то ворчала себе под нос — но ворчание это было скорее для порядка, без настоящей злобы. Рядом с ней, на куче соломы, закутанная в тулупчик и укрытая буркой, сидела Айшат. В руках у нее была тряпичная кукла — грубо сшитая, с пуговицами вместо глаз и паклей вместо волос, но девочка прижимала ее к груди с такой нежностью, словно это была самая дорогая игрушка на свете. Эту куклу ей смастерила Глафира, и с тех пор Айшат не расставалась с ней.
Перед девочкой, уперев руки в бока, стоял Григорий Гречишкин. Его черкеска, расшитая серебром, поблескивала в свете костра, а лихо закрученные усы топорщились так, словно он только что сошел с парадного портрета. Он изображал какого-то неведомого зверя — то ли медведя, то ли горного барса, — рычал, вращал глазами и размахивал руками, чем приводил Айшат в полный восторг. Девочка хохотала, прикрывая рот ладошкой, и в ее темных глазах, еще недавно полных ужаса, теперь плясали искры веселья.
— А вот так! — рычал Григорий, делая страшное лицо. — А вот так ходит горный барс! Он крадется, крадется — а потом — прыг! И цап-царап!
Он изобразил прыжок и, приземлившись на четвереньки, пополз к Айшат. Девочка с визгом отшатнулась, но тут же засмеялась еще громче, потому что Григорий, не рассчитав, запутался в полах собственной черкески и растянулся на снегу.
— Эх, Гришка! — донеслось от костра. Лука Тимофеевич, сидевший на бревне с неизменной носогрейкой в зубах, покачал головой. — Ядрен батон, ну что ж ты за казак такой? Барса изобразить не можешь! Барс — он грациозный, он не путается в собственной черкеске!
— Так я ж не барс, батя, я — казак! — отозвался Григорий, поднимаясь и отряхивая снег с колен. — Казаку грация ни к чему. Казаку — шашка да конь. А барсы эти пусть по горам скачут.
— И то верно, — хмыкнул Лука и, заметив подходящего Дмитрия, махнул рукой. — А, Волк! Иди к нам! Глянь, как твоя дочка веселится!
Дмитрий подошел, и Айшат, увидев его, тотчас перестала смеяться и уставилась на него своими огромными, темными глазами. В ее взгляде не было страха — только спокойное, изучающее любопытство. Она еще не до конца доверяла ему — но уже не боялась.
— Здравствуй, Айшат, — сказал Дмитрий по-чеченски и, присев на корточки, оказался с ней лицом к лицу. — Я смотрю, тебе весело.
— Этот казак — смешной, — ответила девочка, кивнув на Григория. — Он говорит, что он — барс. Но он не барс. Он — медведь. Неуклюжий.
Григорий, услышав перевод от Луки, расхохотался:
— Медведь! А ведь верно подметила, шельма! Батя, слыхал? Я теперь — медведь!
— Медведь и есть, — согласился Лука. — Только усы у тебя не медвежьи. Медведи усов не носят.
— Зато у них шерсть! — не сдавался Григорий. — Вот отращу бороду — и буду вылитый медведь!
Айшат, слушая их перепалку, снова засмеялась. Дмитрий, глядя на нее, мягко улыбался. Ему было хорошо. Просто хорошо — без причины, без повода, без оглядки на завтрашний день. Здесь, у этого костра, среди этих людей, он чувствовал себя почти дома.
— Ну что, Волк, — Лука подвинулся, освобождая место на бревне, — садись, рассказывай. Что там у коменданта-то еще было? Когда выступаем?
Дмитрий сел, вытянул ноги к огню и затянулся трубкой:
— Через две недели. Автуры.
— Автуры? — Лука присвистнул. — Добре… Это ж, почитай, самое осиное гнездо в Малой Чечне. А тебя одного посылают?
— С ротой и с казачьей сотней в придачу, — ответил Дмитрий. — Твоей, кстати. Берендеев уже распорядился. Так что мы с тобой, Тимофеич, опять вместе.
— Ну, вместе — оно и лучше, — кивнул казак. — Вместе-то мы сила. А что Ермолов? Как он вообще? Сказывают, он нынче лютует. После прошлогоднего бунта в Кабарде — никому не верит.
— Лютует, — подтвердил Дмитрий. — Но нас, похоже, оценил. Представление к ордену — это не шутка. Значит, мы ему зачем-то нужны.
— Нужны, нужны, — хмыкнул Лука. — Мы, Волк, всем нужны. Пока воюем.
Они помолчали, глядя в огонь. Потрескивали дрова, рассыпая снопы искр в темное небо. Где-то в крепости перекликались часовые. Глафира, закончив с картошкой, поднялась и, ворча, понесла ведро к походной кухне. Григорий, усевшись рядом с Айшат, что-то рисовал ей на снегу прутиком — должно быть, лошадь или собаку.
— А что с девчонкой-то решил? — спросил вдруг Лука, понизив голос. — Берендеев про нее знает?
— Знает, — кивнул Дмитрий. — Я доложил. Он, конечно, поворчал — мол, не положено, не по уставу. Но я сказал, что она — мой трофей. И что я за нее отвечаю.
— Трофей? — Лука поднял бровь. — Хорош трофей. Она ж живой человек.
— А что мне было ему сказать? Что я ее удочерил? Он бы меня на смех поднял. А так — трофей. Военная добыча. Это они понимают.
Лука покачал головой, но спорить не стал. Он знал: на войне свои законы. И если Дмитрий смог защитить девчонку, прикрывшись словом «трофей», — значит, так тому и быть.
— Ладно, — сказал Лука, поднимаясь. — Ты, Волк, иди-ка отдыхай. А то вон — лицо серое, зенки красные. Завтра у тебя тяжелый день. Да и у меня тоже. Надо людей к походу готовить.
— И то верно, — согласился Дмитрий.
Капитан поднялся, попрощался с Айшат — та, занятая рисунком Григория, лишь рассеянно кивнула, — и зашагал к своей палатке. На душе у него было странно: тревожно и спокойно одновременно. Он знал, что через две недели их ждет ад. Знал, что многие из тех, кто сейчас смеется и пьет водку в казарме, уже не вернутся. Но сейчас, в этот вечер, в этой крепости, среди этих людей, он чувствовал нечто, чего не чувствовал уже давно. Надежду.
—
Уже глубокой ночью, в казарме Апостоловой роты жизнь била ключом. Двойная порция водки, обещанная капитаном и выданная интендантом, уже начала оказывать свое волшебное действие. Солдаты, часами ранее измученные и подавленные, теперь сидели у печки, размахивали кружками и горланили песни. Звонарев, уже изрядно навеселе, взгромоздился на нары и, дирижируя воображаемым оркестром, руководил хором. Пели «Вниз по матушке по Волге» — да так громко и слаженно, что мутные зеленые стекла в мелких переплетах жалобно дребезжали.
Тимоша в общем веселье участия не принимал. Он сидел в своем углу, у печки, и смотрел в одну точку. Водку, что ему налил Звонарев, он выпил залпом, но легче не стало. Напротив — хмель только усилила ту мрачную, гнетущую тоску, что поселилась в его душе после последнего боя и никак не желала уходить.