Страница 56 из 143
— …И вот, значит, стоит этот лев, — говорил Звонарев, выпучив глаза для пущего эффекта, — здоровенный, с гривой — ну чисто наш Михеич после бани! И рычит! А араб этот, что привел его, говорит нашему генералу: «Ваше превосходительство, лев ученый, он все понимает. Только по-французски». А генерал наш, царствие ему небесное, по-французски ни бельмеса! Он льву и так, и эдак — а лев рычит и не слушается. Тогда генерал плюнул, вынул саблю да как гаркнет по-русски: «А ну, скотина, стоять!» И лев — сел. И хвостом завилял. Потому что русский мат даже звери понимают!
Солдаты грохнули хохотом. Смеялись все — даже те, кто, казалось, уже разучился смеяться. Но не Тимоша. Дмитрий заметил его в углу, у самой печки. Тимоша сидел, скрестив ноги, и смотрел в одну точку перед собой. Его лицо, осунувшееся и бледное, было неподвижно, а взгляд, всегда живой и внимательный, теперь замер в пустоте, отрезанный от окружавшего его людского шума. Тимоша не спал уже несколько ночей — это было заметно по темным кругам, что залегли у него под глазами, и по заторможенной пластике движений, какая бывает у людей, доведенных до крайней степени истощения. Дмитрий подошел к нему и, присев рядом на корточки, заглянул в лицо.
— Лебедев, — позвал он негромко.
Тимоша вздрогнул, словно разбуженный, и поднял на капитана глаза. В этих глазах — голубых и ясных, — стояло что-то, от чего у Дмитрия похолодело внутри. Так смотрит человек, что прошел через ад и еще не до конца осознал, что вернулся.
— Я их вижу, — сказал Тимоша тихо, почти шепотом. — Каждую ночь. Они приходят. Тот горец, из секрета… что с кинжалом на меня… и тот, что я штыком… и тот… — его голос дрогнул, — тот, которого я… много раз… в живот…
Он замолчал и опустил голову, глядя на свои руки. Руки, что были по локоть в крови. Теперь они были чисто вымыты, но Тимоше, видно, все еще казалось, что под ногтями осталась запекшаяся корка.
— А еще Егор, — добавил Тимоша еле слышно. — Ему худо. Очень худо. Я его видел сегодня. У него зубов больше нет. Он умирает, да?
Дмитрий не ответил сразу. Он знал: ложь сейчас была бы хуже всего. Тимоша не ребенок, что поверит сказке. Он уже видел слишком много, чтобы верить.
— Ему худо, — сказал Дмитрий наконец. — Но он не умирает. Он борется. И ты должен бороться. Слышишь, Лебедев? Ты должен.
— Я не могу спать, — прошептал Тимоша. — Я закрываю глаза — и вижу их. Они смотрят на меня. Все. Они молчат. Но смотрят. И я… я не знаю, что делать.
Дмитрий, помолчав, достал из-за пояса трубку и кисет. Набил табаком, раскурил и протянул Тимоше.
— На, затянись. И слушай. То, что ты видишь их — это нормально. Это значит, что ты еще жив. Что душа твоя еще не зачерствела. Когда совсем зачерствеет — ты перестанешь их видеть. И вот тогда — бойся. А пока — живи. Дыши. И помни: ты здесь не один. У тебя есть товарищи. Есть командир. Есть долг. И пока ты держишься за них — ты не пропадешь. Понял?
Тимоша взял трубку, затянулся, закашлялся. Но в его глазах, устремленных на капитана, что-то дрогнуло. Дмитрий поднялся и, обведя взглядом казарму, произнес громко, так, чтобы слышали все:
— Рота! Слушай мою команду!
Егеря, что сидели и лежали на нарах, встрепенулись, подтянулись. Даже те, кто спал, проснулись и сели, протирая глаза.
— Я получил депешу от его высокопревосходительства генерала Ермолова, — продолжал Дмитрий, и его голос, хриплый и низкий, разносился под сводами казармы. — В этой депеше выражена благодарность вам всем — за мужество, за стойкость, за то, что вы дошли и выполнили приказ. А также я поставлен в известность, что мне присвоен чин майора и что я представлен к ордену Святой Анны.
По казарме пронесся гул — сперва удивленный, потом радостный. Солдаты переглядывались, хлопали друг друга по плечам. Звонарев, вскочив со своего ящика, гаркнул:
— Ура новоиспеченному майору! Ура Батьке Апостолу!
— Ура! Ура! Ура! — подхватили солдаты, и этот троекратный крик, вырвавшийся из семидесяти глоток, прокатился по крепости, отразился от каменных стен и улетел в холодное зимнее небо.
Дмитрий поднял руку, призывая к тишине, и, когда гул утих, добавил:
— Но это еще не все. Через две недели мы выступаем к аулу Автуры. Там, по сведениям лазутчиков, собираются силы немирных. Наша задача — полное искоренение врага. Так что отдыхайте, набирайтесь сил. Залечивайте раны. Чистите казенное оружие. И молитесь. Потому что Автуры — место скверное. И легкой прогулки я вам не обещаю.
Капитан замолчал, обвел глазами строй — этих измученных, израненных, но не сломленных людей, что смотрели на него с надеждой и верой, — и вдруг улыбнулся. Широкой, открытой, почти счастливой улыбкой.
— Но это будет через две недели. А сегодня, — он выдержал паузу, — сегодня у нас праздник. Разрешаю выдать двойную порцию водки. За мой счет.
И казарма мгновенно, до самого дощатого потолка, сокрушительно взорвалась таким неистовым, утробным ревом восторга и звенящим раскатистым свистом, что тяжелые бревенчатые стены, казалось, мелко задрожали в ответ. Гул этой солдатской лавы докатился до самых дальних крепостных валов, и часовые на стенах крепости, услышав его, переглянулись. Они хмуро зыркнули друг на друга из-под кожаных козырьков своих высоких киверов, но тут же расплылись в улыбках и покачали головами: «Ну, егеря… ну, Апостоловы… те еще черти».
—
Когда Дмитрий вышел из казармы, оставив за спиной гомон и радостный гвалт своих егерей, уже смеркалось. Короткий зимний день угасал, и небо над крепостью окрасилось в нежно-фиолетовые тона. Мороз к вечеру окреп, и снег под сапогами звонко хрустел. Дмитрий остановился на ступенях, поправил папаху, запахнул бурку и, достав трубку, закурил. Ему хотелось побыть одному — хотя бы несколько минут, чтобы переварить все, что случилось за этот бесконечно длинный день.
Но одиночество его продлилось недолго. Со стороны обозных телег, где расположилась Глафира со своим немудреным скарбом, доносился смех — звонкий, заливистый, совершенно не вязавшийся с суровой обстановкой военной крепости. Дмитрий прислушался и улыбнулся помимо воли. Этот смех принадлежал Айшат. Несмотря на пережитое, она смеялась. И от этого звука на душе у Дмитрия становилось теплее. Он зашагал в сторону телег.