Страница 138 из 143
Глава 35. Великое всесожжение
На тридцатый день коридор был готов. Шесть верст в длину. Двести пятьдесят саженей в ширину — там, где позволяла местность. И не менее двухсот там, где скальные выходы и овраги мешали работе. Шесть верст выжженной, голой, дымящейся земли протянулись через самое сердце вековой чащи, словно рваный шрам, оставленный исполинским плугом. Справа и слева, на расстоянии ружейного выстрела, высилась темная стена леса, но теперь она стояла далеко. Достаточно далеко, чтобы черкесская пуля, пущенная из чащи, потеряла убойную силу, не долетев до середины прохода. Этого и добивался Ермолов. Этого и требовал фон Краузе. И этого они достигли.
Цена этой прорубленной земли исчислялась не верстами, а глухой, бессмысленной человеческой болью, от которой каменело сердце. Огромный экспедиционный отряд, насчитывавший без малого четыре тысячи штыков и сабель, был перемолот этой каторгой почти целиком — превращен в безликий расходный материал ради штабных карт.
До финала дожили едва ли восемьсот человек — изнуренных, завшивевших призраков с пустыми глазами, да уцелевшая горстка командиров, половина из которых превратилась в безногих и безруких калек. Остальные три тысячи навсегда остались лежать в неглубоких лазаретных ямах по краям просеки, задохнулись в тифозном бреду или сгнили заживо от гангрены после фельдшерских пил. Коридор прорубили ценой сотен искалеченных тел, оставшихся без рук и ног. Ценой стертых до костей ладоней и воспаленных от едкого чада глаз. Каждый из выживших оставил в этой проклятой чаще часть своей души.
Дмитрий стоял на краю готовой просеки и смотрел на дело рук человеческих. Последние солдаты, шатаясь от запредельной усталости, собирали инструмент, подбирали окровавленную амуницию и грузили на телеги стонущих раненых. Костры еще горели — огромные, ревущие, пожирающие остатки веток и сучьев, которые не успели сжечь раньше. Тяжелый, удушливый дым поднимался к ночному, низко нависшему багровому небу.
В этом чаду, в запахе горелой плоти и древесной смолы проступало что-то ветхозаветное, страшное. Словно батальоны не просто выполняли уставной приказ, а воздвигли гигантский алтарь всесожжения, принеся лесу кровавую искупительную жертву. И теперь безмолвное воинство смотрело, как дым этого великого заклания поднимается к небесам, прося у глухого Бога пощады для оставшихся в живых.
— Готово, — произнес подошедший Гвоздев. На бледном лице штабс-капитана, против обыкновения, читалось что-то похожее на измученное облегчение. Он устало приподнял голову, и пустые глаза вынырнули из-под козырька. — Шесть верст. Двести пятьдесят саженей. Фон Краузе уже строчит донесение в Тифлис.
— Знаю, — ответил Дмитрий. — Прискакал час назад, самолично шагами мерил ширину у оврагов. Остался доволен.
— Доволен, — повторил Гвоздев, и козырек фуражки снова спрятал его взгляд, уводя лицо в привычную темноту. Из этой тьмы донесся глухой, безэмоциональный голос: — Мертвецы не умеют жаловаться, Дмитрий. Полковнику плевать, сколько мяса ушло в эти неглубокие могилы вдоль прохода. Цифры сошлись, график выполнен. Для него это главное. Для него это победа.
Дмитрий промолчал. Он курил остывающую трубку, глядя на гигантскую, дымящуюся просеку, прорубленную в живой плоти леса. Майор помнил, как все начиналось. Помнил, как в первый день молодые рекруты, еще чистые, румяные, полные сил, весело махали топорами и запевали песни. Помнил, как день за днем эти песни смолкали, превращаясь в хриплый мат, кашель с кровью и покорный звериный стон. Помнил, как умирали люди — от пуль, от деревьев, от тифа, от холода. Он помнил каждое имя, и эта память гнила внутри вместе с его вскрывшейся раной.
— Ты знаешь, о чем я думаю, Гвоздев? — спросил Дмитрий вдруг.
— О чем?
— Мы положили здесь три тысячи человек. Полторы тысячи рубили, две тысячи держали цепь, захлебываясь свинцом. Офицеров почти не осталось — горстка калек. Десять орудий били в пустоту, триста казаков пластались по кустам. И за весь этот адский месяц мы прогрызли чащу всего на шесть верст. Всего на шесть, понимаешь? А впереди — хребты. Сотни верст точно такого же черного, злого леса. И его весь прикажут вырубить. И мы будем рубить. Год за годом, хороня людей в грязи, умирая от тифа и сходя с ума. Пока от всего Кавказа не останется один голый, залитый кровью камень. Зачем все это, скажи мне?
Гвоздев долго молчал. Он сделал полшага вперед, встав плечом к плечу с майором, прижимаясь к его бурой черкеске, словно в этом ледяном хаосе они были единственными живыми существами. Из-под фуражки Гвоздев смотрел на догорающие исполинские костры, и в его прагматичном, замогильном голосе проступила пугающая, железобетонная сила.
— Затем, Дмитрий, что по-другому здесь нельзя, — отрезал он, и его левая рука сильнее сжала рукоять шашки. — Эта земля проклята. Люди, что сидят в кустах, ненавидят нас так, что готовы зубами рвать наши глотки. Если мы не сожрем этот лес вместе с ними, они сожрут нас. Мы не выбирали эту службу, и Кавказ нас не звал. Но мы здесь. Нам обоим больше некуда возвращаться. У тебя никого нет, и у меня в Тифлисе отобрали все. Мы мертвецы, Дмитрий. Просто мы еще ходим и держим оружие. Наше дело — выполнять приказ и беречь тех, кто еще дышит. А про Кавказ… — он на миг замолчал, и его сухие губы едва заметно двинулись: — Пусть остается голый камень. Камень хотя бы в спину не стреляет.
Дмитрий медленно повернул к нему голову. Его взгляд мертвой хваткой въелся в застывший профиль штабс-капитана, скрытый глубокой тенью от козырька; майор исступленно, до мельчайшего хряща изучал это родное окопное лицо, впиваясь глазами в каждую въевшуюся пору и слой пороховой гари, и почувствовал, как к сердцу подступило жуткое, удушливое марево — оно медленно, раскаленным свинцом, вершок за вершком, разливалось по телу, выжигая жилы изнутри тяжелой, каторжной нежностью волкодава.
Дмитрий точно в зеркало глядел: этот слишком острый, хищный нос, обтянутый сухой серой кожей, ввалившиеся скулы и мертвенный, изломанный контур челюсти точь-в-точь повторяли его собственное изрезанное лицо. Гвоздев был прав. Они оба были калеками, выжженными этой войной до самого основания, но именно это глухое, страшное сходство делало их несокрушимыми. Они держались друг за друга, как два старых тонущих обломка в кровавом шторме.
— Твоя правда, Гвоздев, — отозвался Дмитрий. Он укрыл трубку ладонью от налетевшего порыва ветра и глубоко затянулся горьким, удушливым дымом. — Камень стрелять не умеет.