Страница 137 из 143
А дальше, за самой цепью пикетов, в сыром изморе ночных секретов, выставленных далеко за линию охранения вдоль всей просеки, лежали двое — егерь и драгун. По уставу в такие дозоры пехотинцев отправляли парами, но сейчас, когда люди в роте были измотаны до предела тифозной лихорадкой, свободных солдат не оставалось. Ротный унтер приказал егерю выдвигаться в папоротники, а драгун, оставшийся единственным выжившим в своем эскадроне, вычищенном тифом, цингой и чеченским свинцом, вызвался пойти вместо его обессилевшего напарника.
Коннице было не принято нести пешую службу в секретах, но из-за полной нехватки людей ему разрешили. Ему разрешили просто потому, что заменить упавшего в лагере было больше некому, а кавалерист пошел добровольцем, чтобы в этой проклятой тьме не оставлять своего побратима одного.
Они лежали в раскисшей глине вдвоем. Едва живые, худые до костей, с желтыми от гнилой лихорадки лицами. Они непрерывно тряслись от пронизывающей лесной сырости, а воспаленные глаза ломило и жгло до посинения оттого, что они часами, без отрыва всматривались в гробовую темень чащи.
Часы тянулись бесконечным измором. В какой-то момент у драгуна резко, больно кольнуло в самом сердце. Он обратил внимание, что что-то вокруг изменилось, стало не так. Кавалерист медленно, с огромным трудом повернул затекшую голову и увидел, что лежащий рядом егерь полностью застыл. Он больше не дышал.
Драгун протянул к нему крупно трясущуюся руку. Голыми, онемевшими от стужи пальцами он начал бережно, прерывисто гладить своего побратима по мокрому сукну мундира. Долго, неподвижно вглядывался сквозь ночной туман и ледяную сырость в это родное, исхудавшее лицо, продолжая гладить его плечо, и едва слышно выдохнул в глухую пустоту леса:
— Ты чего?.. Ты почему так, брат?.. Как жить-то без тебя тут?..
Ответа не было. Он остался абсолютно один. Драгун еще долго всматривался в застывшие черты егеря, пока воспаленные, вытекающие от дикого напряжения глазные яблоки не застлала сплошная багровая муть. Кровь бросилась в голову, и внутри кавалериста, заглушая рев бури, бешено, удушливо заколотилось сердце. Скрытая до этой секунды гнилая лихорадка, упрямо копившаяся в теле все эти дни, внезапно прорвалась наружу, заклокотала в груди каленой тифозной горячкой, выжигая остатки разума.
Вместе с этим огнем пришло глухое, каменное принятие. Драгун сделал один долгий, тяжелый, хриплый выдох — словно навсегда отпуская из себя эту проклятую кавказскую каторгу. Почти не чувствуя онемевших пальцев, он медленно протянул руку, нащупал и поднял с раскисшей земли свой тяжелый казенный пистолет. Покрепче, уверенно перехватил холодное железо, без единого лишнего вздоха приоткрыл пересохшие губы и прикусил зубами срез ствола. Палец лег на спусковой крючок, и драгун нажал на спуск.
Хлесткий, короткий звук выстрела намертво утонул в резком, завывающем порыве горного ветра. Этот ветер осязаемой, леденящей волной пронесся над лесом, в одно мгновение смешал с ночным туманом сизый пороховой дым и со стоном унес во тьму, высоко над кронами вековых буков, звонкое эхо оборвавшейся жизни и две освободившиеся, искусанные каторгой души.
А чаща все падала. Деревья рушились, костры горели, люди умирали. И так — день за днем, ночь за ночью — продолжался этот бесконечный, кровавый, выматывающий конвейер смерти. До конца экспедиции оставалось еще полторы недели. И никто не знал, сколько из них доживет до финала.