Страница 125 из 143
Тимоша кивнул, вжимаясь плечом в мокрое сукно черкески Митяя. Легче не стало, но парень, уже вылеживавший в кавказских секретах и повидавший мясной износ лесных боев, принял этот наказ спокойно, заперев нервную дрожь глубоко внутри своего хребта. Он поудобнее перехватил синеющими пальцами скользкое ложе ружья и замер, уставившись в непроглядную ночную темень.
Часы потянулись долгой, нескончаемой каторгой. Время словно завязло в этой раскисшей чеченской глине. Ливень лил непрерывно, сплошной ледяной стеной, и тяжелая, обжигающая стужей вода пробивала сукно насквозь, добираясь до самого нутра. Внутри все окоченело наглухо, мышцы одеревенели, а лица давно ткнулись в размокшую серую грязь и болотную жижу. Земля под ними чавкала, забирая последнее живое тепло, но никто не шевелился. Егорка лежал по другую сторону от Тимоши, ровно мертвец в гробу, слившись с мокрыми комьями мха, и лишь изредка поправлял серебро серьги в левом ухе, превратившись в безмолвный слуховой радар.
Внезапно монотонный шум падающей с ветвей воды прорезал едва уловимый, чужой звук. Это был даже не шаг, а мягкий, короткий шлепок скользнувшего по раскисшей глине кожаного чувяка. Митяй и Егорка поймали его соматически, секунда в секунду, будто каленый ток прошел по их застывшим телам. В темноте между казаками промелькнул мгновенный, безмолвный перегляд. Ни одного лишнего движения, ни единого вздоха наглухо. Они замерли, поджидая врага до самого последнего, бритвенного предела.
Из сплошной ночной темноты, бесшумным призраком продравшись сквозь заросли, прямо над распластанным в грязи Митяем соткался высокий силуэт горца. Чеченец занес правую руку, и в этот самый миг глухую темень разорвала яростная, ослепительная вспышка молнии. Грозовой свет на долю секунды мертвенно и ярко выхватил из тьмы хищный силуэт врага, его дикие, полные ярости глаза и занесенный клинок — огромный обоюдоострый кинжал тускло полоснул стальной синевой, собрав на свое лезвие летящие холодные капли проливного дождя.
Егорка тут же вынырнул из густых, промокших кустов папоротника, словно разъяренный волкодав из засады. Его левая ладонь железным хватом наотмашь налетела на лицо горца, намертво зажимая рот и глуша малейший предсмертный стон, а правая рука с каторжной, страшной силой вколотила тяжелый кинжал снизу вверх, точно под самый кадык, пробивая горло врага насквозь. Послышался короткий, глухой булькающий всхлип. Горец судорожно, крупно дернулся всем телом, ломая кусты, и обмяк, обливая пальцы пластуна густой, горячей кровью. Егорка хладнокровно, без лишней суеты утянул тяжелое обмякшее тело назад в папоротниковые трущобы, замирая и снова сливаясь с шумом дождя, будто ничего и не произошло.
В следующее мгновение из кромешной ночной темени, чуть поодаль от укрытия, донесся едва уловимый, спешный шорох — мягкий скрежет мокрых ветвей и быстрый, затихающий шлепок удаляющихся чувяков по раскисшей глине. Горцы шли группой. Поняв, что первый лазутчик напоролся на мертвую пластунскую хватку и эффект внезапности полностью потерян, остальные чеченцы отступили, мгновенно растворившись в черном проливном лесу. Ночной налет захлебнулся, так и не начавшись.
Митяй медленно выдохнул воздух сквозь сжатые зубы и чуть придвинулся к Тимоше, коснувшись его плечом.
— Лежи, Лебедев, — едва слышно прошелестел он в самую темноту. — Один готов, сукин сын. Рука у Егорки пластунская не подведет. Мы с ним рядом, ежели чего — прикроем наглухо. Внимательней зенками води, пацан. Лежи.
Тимоша медленно кивнул, упираясь лбом в сырую глину. Сердце, замершее было на мгновение от леденящего ужаса, наконец отпустило, и горячая кровь снова размеренно и тяжело потекла по жилам. С этими обветренными казаками, чья безмолвная, страшная работа казалась единым неделимым механизмом, ему вдруг стало запредельно, нерушимо надежно. Они замерли в грязи ровно камни старого дозора — суровые, знающие смерть по имени и готовые перехватить любое чеченское лезвие над его головой.
Тимоша на мгновение прикрыл воспаленные глаза, слушая тяжелые залпы грома и монотонный стук проливного дождя.
«Спасибо Тебе, Господи, — подумал он. — Спасибо, что живой. И что с такими казаками в одном секрете стою».
И, крепче перехватив скользкое ложе ружья, он снова уставился в глухую кавказскую тьму.
—
На седьмой день рубки просеки случилось то, что стало уже привычной частью этого лесного ада, но к чему невозможно было привыкнуть человеку. Огромный, вековой бук, чей ствол был толщиной в три обхвата, рухнул не в ту сторону. Солдаты, подрубавшие его, не успели отскочить — дерево, застонав и крякнув, накренилось, пошло вбок и всей своей исполинской массой обрушилось прямо на цепь охранения. Раздался грохот, заглушивший на мгновение даже выстрелы, и земля содрогнулась, как от пушечного залпа. Вверх взметнулось облако щепы, пыли и мокрых листьев. А когда оно осело, взору открылась картина, от которой даже у самых закаленных ветеранов перехватило дыхание.
Под стволом, глубоко вдавленные в чавкающую грязь, лежали трое. Один погиб сразу — череп раскололся под тяжестью древесины, лицо превратилось в сплошное багровое месиво из костей и вытекших глаз, а неестественно вывернутая рука, намертво сжимавшая ружье, еще конвульсивно дергалась. Второй, придавленный поперек поясницы, был еще жив. Несчастный лежал, уткнувшись лицом в землю, и хрипел, со свистом пуская изо рта кровавую пену. Его позвоночник перебило пополам, и острые обломки позвонков, прорвав сукно мундира, торчали наружу белыми зазубренными штыками вместе с кусками разорванного мяса. Третий кричал, а его ноги от паха до ступней превратились в сплошную кровавую кашу из дробленых костей, лопнувшей кожи и перемешанной с грязью плоти. Парень, начисто обезумев от болевого шока, рвал на себе волосы и выл — дико, утробно, таким жутким, нечеловеческим воем, от которого замирало сердце и стыла кровь в жилах.
— Фельдшера! — заорал Дмитрий, пробираясь через завал. — Живо!