Страница 124 из 143
Зажатые предночной лагерной тишиной, эти угрюмые мужики — и заматерелые в кавказском аду ротные командиры-штрафники, и простые лапотные рекруты — сидели вповалку, занятые общим походным делом. Они хладнокровно точили впотьмах зазубренные чеченские кинжалы, терли засаленным сукном трофейные шашки, ружейными отвертками скребли от черного порохового нагара капризные замки штуцеров и угрюмо латали промокшие черкески грубыми суровыми нитками.
Лениво переговариваясь, с циничным смешком, они хвастались друг перед другом отобранными у горцев серебряными бляхами с поясов, пока иные хмуро пожевывали жесткий, соленый овечий сыр, срезанный с тех же убитых абреков. Часть людей уже растворилась в папоротниках, уходя в лесные секреты, пока оставшиеся под рогожами деловито устраивали свой походный быт.
Дмитрий, обойдя расположение и проверив секреты своих егерей, направился к батальонной палатке. Вернее, к тому, что ее заменяло, — куску промасленной парусины, натянутой между двумя пнями. Здесь, созывая офицеров на экстренный совет для ночной диспозиции, он уже застал командиров в сборе. В относительном укрытии от ливня, сидели Гвоздев, Лука Тимофеевич, Тростинский, ротмистр Хомутов и капитан Малинин. Все молчали, глядя в одну точку.
— Завтра продолжаем, — произнес Дмитрий, раскуривая трубку. — Фон Краузе требует ускориться. Говорит, отстаем от графика.
— Ускориться, — хмыкнул Лука, и его огромные усы, мокрые и обвисшие, дернулись. — Он сам-то пробовал махать топором под пулями? Мы тут и так людей гробим почем зря…
— Приказ есть приказ, — отрезал Дмитрий. — Прямо сейчас выставляем дополнительные секреты. Горцы слишком близко подбираются. Сегодня опять двоих из засады положили. И троих деревом насмерть придавило.
— Пятеро за день, — глухо отозвался Гвоздев из густой тени фуражки. — Многовато для одной просеки.
— Это только начало, — подал голос Хомутов. Его тяжелая челюсть придавала лицу выражение мрачной, звериной решимости. — Чем дальше углубимся в чащу, тем хуже станет. У них там целые гнезда. Они этот лес знают, как мы — казармы.
— Да, — тихо произнес Тростинский. Он устало вытер мокрое от ливня лицо и растерянно посмотрел на Дмитрия своими серыми глазами. — У меня в роте сегодня парня молодого прямо на посту сняли. Из затылка одно месиво. Солдаты духом падают. Стоять живой мишенью под дождем никто не хочет.
— Падают — поднимайте, капитан, — отрезал Хомутов и холодно зыркнул в его сторону. — На то вы и командир.
— Легко вам гуторить, — буркнул Лука, вступаясь за Тростинского и поправляя намокшую папаху. — Капитан о людях своих печется, оттого и хмурится. В этой слепой чаще у любого из нас впотьмах разум зашататься может, ежели каждую ночь мужиков из засад без звука вырезают. Тут не поднимать надо, а хладнокровно думать, как людей от этой злой немочи сберечь.
— Хватит ссориться, — оборвал их Дмитрий. — Лес для всех один. Новые, дополнительные дозоры нужно вытолкнуть прямо сейчас. Они должны уйти еще дальше, углубиться в чащу за линию текущего охранения, насколько возможно. Чтобы абреки не могли подобраться незаметно и бить рабочих в упор.
— Кто пойдет? — звонко отозвался Малинин, подперев смуглую щеку грязной лайковой перчаткой и переводя встревоженный медный взгляд с одного офицера на другого. — В такую-то глушь, да ночью под ливнем… Желающих не сыскать. Нижние чины весь день топорами махали, изнемогли насмерть, — Малинин робко опустил взгляд, покосившись в сырую темноту за палаткой, и тихо добавил: — Да и у самого, признаться честно, господа, душа замирает… Мрак там стоит непроглядный — здешние черноголовые хозяева страшные, лихие, враз сквозь папоротники на карачках проникнут. У них ведь кинжалы… чуть зазеваешься, и все, напорешься вслепую.
— Добровольцы пойдут, — хмуро ответил Дмитрий, затягиваясь трубкой. — Нужны люди с крепкими нервами. Те, кто караул на слух держать умеет.
Наступило молчание. Все понимали: пойти в секрет этой ночью, да еще углубиться в чащу к самым вражеским логовищам — означало шагнуть в слепую, верную смерть. В такой глуши горцы снимут часового бесшумно, как уже делали десятки раз. Перережут горло — и исчезнут под покровом векового бурелома, а остывающее тело найдут только утром.
— Я пойду, — раздался голос от входа.
Все обернулись. Там, под ливнем, стоял Тимоша. Мокрое, бледное лицо оставалось спокойным. Только голубые глаза — воспаленные, красные от дыма и недосыпа — горели каким-то новым, незнакомым огнем.
— Лебедев, — произнес Дмитрий, и его голос дрогнул почти незаметно. — Ты понимаешь, на что идешь?
— Понимаю, — ответил Тимоша. — Я пойду. Я уже был в секрете. Знаю, как надо.
Дмитрий долго смотрел на парня. Потом кивнул — коротко, скупо.
— Хорошо. С тобой пойдут Митяй и Егорка. Они опытные, из сотни Луки. Слушайся их во всем. И…
Майор замолчал, решительно шагнул из-под укрытия парусины прямо под проливной, ледяной ливень и, глядя на Тимошу сверху вниз, положил ладонь на плечо мальчишки так крепко, что мокрое сукно шинели хрустнуло под пальцами.
— Сбереги себя, Лебедев. Живым из этого леса выйди. Это мой тебе командирский приказ.
— Слушаюсь, господин майор, — ответил Тимоша и, сам не зная почему, широко и открыто улыбнулся.
Ночь была черной, как сажа. Дождь все лил, и тяжелые капли, падая с ветвей, создавали непрерывный, монотонный шум, заглушавший все остальные звуки. Тимоша лежал в кустах, забившись в самую глухую, слепую высь бурелома далеко за линией охранения, и вслушивался в темноту. Здесь, наглухо отрезанный от лагерного тепла, он застыл посреди враждебного леса. Рядом затаились Митяй и Егорка — два казака, отряженные в секрет вместе с ним по приказу майора. Митяй оставался спокоен и даже, кажется, слегка скучал. Егорка молчал напряженно и сосредоточенно. Старый пластун давно привык иметь дело со смертью.
— Слушай в оба, Лебедев, — прошептал Митяй, наклоняясь к самому уху Тимоши. — В такой дожжище ухо держи востро. Стрелять они ноне не станут — порох в полках под ливнем враз отсыреет. А вот ползать впотьмах да секреты наши резать — это они как раз в такую водяную стынь больше всего и любят. Прут тихими тенями, суки, только железо в зубах поблескивает. Так что зенки не смыкай, пацан.