Страница 123 из 143
То был особый сорт людей — неугодные, колючие рекруты из самых строптивых российских губерний и разжалованные в рядовые дворяне-штрафники. Но если в соседних батальонах сорок третьего егерского полка или в эскадронах Нижегородских драгун сосланные благородные еще лелеяли зыбкую надежду на высочайшее искупление и возврат эполет, то в Ширванский полк Петербург швырял безвозвратных, закоренелых преступников.
Опасные вольнодумцы, заговорщики и бунтари, в которых каторжная передовая давно выжгла все человеческое, они не ждали милости от трона, а самого царя-батюшку с его судейским паркетом каменно презирали. Они не признавали господского барства, и никакая казенная муштра, никакие унтерские прутья не могли выжечь из них этого корявого мужицкого упрямства. Они ломали зубы о собственную гордость, не признавая на всей земле никого, кроме своего генерала.
В этой угрюмой, зажатой буреломом общине уживался страшный, немыслимый духовный излом. Одни из них, окончательно сломленные кровавой соматикой кавказской бойни, напрочь срывали с груди нательные распятия и отрекались от веры со злой мыслью, что будь на то воля Господня, Он никогда не допустил бы этакого кромешного ада, а значит — в этих проклятых, пропитанных кровью дебрях Бога давно нет. Они хладнокровно отдавали свои души ярости безумного мясного дела.
Другие же, напротив, почитали эту лесную каторгу праведным крестовым походом, презирая горцев за чужого, басурманского Бога. Но вопреки этой глубокой внутренней розни, они оставались братьями — делясь последней махрой и глотком водки, эти люди намертво держались друг за друга в одной шеренге, ибо перед лицом близкого чеченского кинжала земные и небесные суды отступали перед спасительным окопным тактом.
Намертво перенявшие у горцев их собственный, свирепый закон кровной мести, не знавшие ни жалости, ни пощады, эти люди брали от кавказской бойни всю ее самую черную изнанку. Ширванцы без зазрения совести грели руки у пепелищ уничтоженных аулов, гнали за собой безмолвный, страшный невольничий полон из захваченных женщин и детей, а на слуху у всей армии было их варварское умение устрашать горы — и штабные командиры, и простые линейные солдаты с казаками не раз видели расставленные вдоль отвоеванных дорог высокие шесты с насаженными головами чеченских абреков.
Ширванцы не боялись марать руки в могильной грязи и крови, безбоязненно беря на себя эту кощунственную работу войны и планомерно подавляя сопротивление самых неприступных, безжалостных гнезд бунта. За эту слепую штурмовую доблесть, за готовность идти напролом в самое преисподнее пекло проконсул Ермолов и любил своих смертников какой-то грозной, мрачной отцовской любовью, прощая им любые уставные грехи, пока их штыки каменно держали Линию. И ширванцы платили ему за то незыблемой до посинения верой, готовые по первому слову бездумно шагнуть в любой огонь.
Пройдет совсем немного лет, и именно эти страшные, одичавшие люди станут наравне с линейными казаками главными поставщиками чеченских голов для барона Григория фон Засса — текущего кавалерийского ротмистра и будущего генерала, чьим именем, как воплощенным Шайтаном, горцы вскоре примутся пугать детей в саклях. Ширванцы станут охотно, ради звонкой монеты, тащить барону этот жуткий, вываренный в походных котлах груз, пока тот с циркулем в руках примется изучать генотип горских племен. Барон истово увлекался сомнительной модой своего века — френологией, силясь разгадать характер диких народов по форме черепных костей, и методично собирал эту кошмарную коллекцию, укладывая очищенные до могильной белизны трофеи в тяжелые окованные сундуки под собственной кроватью.
Вся остальная армия Кавказа, все кордонные батальоны и казачьи полки избегали ширванцев вовсе не из брезгливости — их до дрожи в костях боялись, страшась звериной непредсказуемости смертников. Но на Кавказской войне никто не смел судить ермоловских чертей. Всякий солдат в здешних дебрях каменно ведал: Кавказ лишь довершил их одичание, выжигая в людях последнее милосердие, но саму эту страшную, зловещую славу полк обрел задолго до нынешней рубки.
На Линии помнили их прежнее, монументальное бессмертие — крепость Ленкорань, где ширванцы, умирая в кромешном изморе, горсткой израненных людей безжалостно взяли неприступные персидские бастионы, переколов штыками превосходивший их вдесятеро гарнизон. Текущий состав полка, разумеется, сам не ходил на тот безумный штурм — за годы боев каленый костяк ветеранов почти подчистую полег под чеченским свинцом, но новые рекруты и штрафники с гордостью приняли это страшное полковое наследие.
Они приняли его как нерушимую общую клятву своему генералу Петру Степановичу Котляревскому — их родному, незабвенному «нашему Степанычу». И пускай для питерского золоченого паркета обнищавший попович Котляревский навсегда оставался лапотником, ширванцы знали ему иную цену. Генерал бережно, по-отечески относился к своим солдатам, упрямо тянул вместе с ними всю эту каторжную походную лямку, вышагивая в грязи наравне с нижними чинами и не прячась за чужие спины.
Ветераны помнили, как часами сами откапывали его со дна залитого кровью рва Ленкорани, вытаскивая из-под груды изувеченных мертвецов. Он лежал там с заиндевевшим, расколотым в куски черепом: правый глаз его вытек, челюсть была раздроблена в щепки, а сквозь проломы в кости наружу толчками вываливались багровые куски мозга, перемешанные со ржавой грязью. Ширванцы пешим этапом, бесконечные версты, несли его на руках до самого полкового лазарета, бережно укрывая своего полумертвого вождя от январской стужи последними засаленными овчинами и собственными телами, лишь бы не дать ему остыть в пути.
Теперь, доживая свой век на юге со свинцовой пулей в раздробленном черепе, генерал оставался для полка единственной живой иконой. И хотя Котляревский давно уже не вел их в штыки, его грозное имя надежно хранило дух этих людей.
Предать его, выслуживаясь перед питерским паркетом, ширванцы не могли. Они унаследовали саму эту зловещую славу, стойкость и безумное мужество мертвецов, зная, что здешняя бойня неминуемо должна была опереться на такое железо. Само их страшное существование казалось на передовой единственно возможным, само собой разумеющимся законом выживания, а потому — ширванских смертников никто не судил.