Страница 122 из 143
К вечеру дождь припустил еще сильнее. Работы пришлось прекратить — видимость упала почти до нуля, и риск попасть под падающее дерево стал слишком велик. Измученные, промокшие до нитки люди собирались плотными группами и прижимались друг к другу, пытаясь согреться. Развести костры было невозможно: хлещущий с неба сплошной ледяной поток наглухо заливал любое огниво, превращая хворост в скользкую мертвую гниль. Но даже утихни ливень, каленый общий приказ строго-настрого запрещал давать горцам впотьмах малейший намек на живую мишень. Из соображений безопасности лагерь замер в глухой, ледяной черноте.
Солдаты и их командиры укрывались вместе, наспех сооружая низкие навесы из натянутых между деревьями брезентовых рогож и кусков промасленной парусины. Сгрудившись вповалку на прелом, сыром лапнике, люди натягивали на плечи промокшие шинели и плотные бурки. Переговаривались тихим, приглушенным шепотом. Забившись в эту тесную полумглу, они прятали озябшие ладони в обшлага казенных рукавов, ловя каждую каплю близкого человеческого тепла. Кто-то в темноте негромко травил старые походные байки, успокаивая соседей.
— Ты, усатый, ноги-то свои драгунские прибери, — раздался в темноте тихий, беззлобный шепоток из угла егерей. — Раскинулся, ровно на казенной кобыле. Тут тебе не степь, в этих дебрях пешочком махать надо, по-нашему, по-егерски. На карачках.
— Кони-то ладно, коней в этой жиже жалко, — простуженно хмыкнул из темноты молодой канонир, растирая отекшие от каторжного износа лодыжки. — А вот вы пробовали четвертьпудовый единорог на собственном пупке через бурелом протащить? Медная дура в грязь по самую ступицу уходит, на лафет налипло пуд глины, а у нас ремни лопаются, и кожа на ладонях в кровь содрана. Вам бы, лихачам, к нашему передку припрячься — живо бы спесь столичную повытрясло.
— Ишь, разгуделся, пушкарик, — беззлобно отозвался старый егерь, упрямо сворачивая впотьмах козью ножку из обрывка рапорта. — Ты махрой-то лучше делись, лафетная твоя душа, не жилься. Небось припрятал сухую за пазухой? Давай ее сюда, в круг, у нашего брата-солдата уши от сырости пухнут.
— Откуда сухой-то взяться в этаком проклятом болоте, — проворчал канонир, но заветный мешочек в темноте на ощупь перебросил егерям. Мальчишка боязливо покосился в сырую темноту, туда, где у орудийных передков угадывался силуэт унтер-офицера, и тихо, с искренним испугом добавил: — Покуривай, пехота, да только кулаком огонек прикрывай намертво. Не дай бог Федорченко заметит — он у нас злой как пес, враз по зубам выпишет, ежели дозоры наши обнаружишь, у него шутки короткие.
— Цыц, мелюзга, — сдавленно, с коротким хмурым смешком отозвался рослый, плечистый гренадер, подгребая под бок побольше веток. — Помалкивайте ноне, дайте поспать передовой пехоте. Кабы не моя гренадерская спина, вас бы тут, мелюзгу, этим мокрым брезентом наглухо придавило. Я вам заместо батальонной балки службу служу, весь ливень на лопатки принял, а они тут гуторят без умолку. Спите уже, лишь бы эти лесные нехристи со своими проклятыми ножами не пролезли.
Под навесом раздался сонный, приглушенный смешок. В этой удушливой глуши, зажатые предночной мертвой тишиной, люди напрочь забывали про полковые обиды — и роды войск, и уставные чины соименно таяли, уступая место простому окопному такту. Мужики безмолвно делились последней солониной и черствыми сухарями, а из-за пазухи у кого-то уже затесалась заветная фляга со злым, кислым чихирем. Ее бережно пускали по кругу для сугреву израненных душ.
Пожилой драгунский майор, сидевший тут же, привалившись плечом к мокрому дереву, до этого молча и тяжело думал о чем-то своем, не спеша поглаживая заросшую за дни похода, жесткую щетину. Заметив, как пущенная рекрутами фляга звякнула у соседнего егерского локтя, он вдруг хмуро ухмыльнулся, каменно протянул огрубевшую ладонь и негромко пробасил в темноту:
— А ну-ка, братцы, заверните передок в мою сторону. Уважьте старую кавалерию хотя бы на полкапли, не то кости от этой лесной немочи совсем рассохнутся.
Мужики под навесом понимающе, с тихим одобрением переглянулись — солдаты знали этого молчаливого, сурового штаб-офицера и уважали его за неизменное, спокойное мужество на передовой линии, где стиралась любая уставная фальшь. Флягу майору передали каменно и бережно. Он смачно, со стуком приложился к горлышку, крякнул, но хопом передавать вино дальше не стал. Его взгляд, растерявший былую суровость, мягко остановился на сидевшем напротив юном драгуне Ванюше. Мальчишка, завернувшись в промокшую шинель, крупно дрожал от холода и тоскливо шмыгал носом, глотая слезы.
— На-ка, Ванюша, прими, — негромко, с глубокой отцовской теплотой проговорил майор, протягивая флягу испуганному мальчишке. — Хлебни малость, согрей кровь, а то окочуришься под этим потопом, сынок. Устав не осудит.
Маленький драгун бережно, едва дыша от смущения, принял тяжелое железо, запрокинул голову и сделал поспешный глоток. Крепкое, кислое вино тут же обожгло непривычное горло — Ванюша судорожно закашлялся, ловя ртом воздух, а из глаз его брызнули невольные слезы. Под навесом прокатился приглушенный, беззлобный солдатский смешок. Утерев рукавом мокрые губы, Ванюша робко, с благодарной улыбкой кивнул командиру и аккуратно передал флягу соседу — молоденькому егерскому подпоручику.
Тот до этого сидел особняком, упрямо отгородившись от общего тепла угрюмым, злым одиночеством. Он ожесточенно, до крови кусал заусенцы на ногтях и хмурился в темноту, всем своим видом выказывая колючую, мальчишескую дерзость — точно не собирался втискиваться в это лапотное окопное братство и ломать сословные зазоры. Однако теперь, завидев протянутое Ванюшей тяжелое железо, подпоручик на секунду замер, глядя на робкого мальчишку-драгуна. Его напускная спесь неуловимо смягчилась, уступая место простой солдатской нужде. Он благодарно кивнул кавалеристам и тоже истово налег на кислый чихирь, шумно выдыхая хмельную лаву в ледяную черноту чащобы.
Чуть поодаль, у самого края просеки, забившись под отдельную мокрую рогожу, сидели ширванцы. Между этой обособленной, угрюмой кучкой и остальным лагерем держался неписаный, суровый окопный закон — никто из солдат лишний раз в их круг не совался, уважая нелюдимое одиночество этих парней.