Страница 117 из 143
У первого же крупного казачьего поста, что стоял на перекрестке дорог, отряд ждала полусотня казаков — загорелых, обветренных, в овчинных папахах и потертых черкесках. Их командир, молодой еще хорунжий с лихо закрученными смоляными усами и дерзким, опаленным кавказским солнцем лицом, осадил коня перед ехавшим в авангарде Дмитрием и, лихо вскинув папаху с головы, зычно отрапортовал:
— Здорово бывали, ваше высокоблагородие! Полусотня казаков по штабному наряду прибыли. Все при конях, при полном оружии. Ждем распоряжений.
— Хорошо, — кивнул Дмитрий, ухмыльнувшись правым клычком. — Разворачивай людей на фланги, берите под охрану боковые стороны колонны и обоз. Есаул Гречишкин со всей конной лавой уже ушел далеко вперед пробивать путь.
У следующего укрепления, сложенного из дикого камня и обнесенного частоколом, к колонне примкнула рота егерей — запыленные, усталые после долгого перехода, но готовые идти дальше. Дмитрий осмотрел их шеренгу, отмечая заношенные шинели и въевшуюся в сукно грязь, но когда майор сместил взгляд на их капитана, в его груди шевельнулась болезненная, глубокая тоска.
Их капитан, смуглый, с тонкими чертами лица, смеющимися глазами и открытой улыбкой, подъехал к Дмитрию и, вытянувшись во фрунт прямо в седле, доложил звонким, как весенняя трель горной иволги, голосом:
— Ваше высокоблагородие! Капитан Малинин! Прибыл в ваше распоряжение с вверенной мне ротой. Сто восемнадцать штыков.
Дмитрий оглядел его. Совсем мальчишка. Егерский темно-зеленый мундир сидел на нем безупречно, а поверх плеч была накинута ослепительно белая, запредельно дорогая бурка, свалянная в Дагестане из редкой андийской шерсти. Руки капитана, державшие поводья, были обтянуты ослепительно чистыми, белыми лайковыми перчатками, на которых не было ни единого пятнышка грязи.
На лице мальчишки, хранившем какую-то непривычную для этих мест, чистую девичью гладкость, не было ни единого шрама, ни единой зябкой окопной морщины. Из-под чистой, аккуратной фуражной шапки выбивались шоколадные кудри, отливавшие на солнце теплой бронзой, а широко распахнутые, затененные густыми длинными ресницами глаза горели глубоким, терпким цветом полированной меди.
И ведь капитан. Парень наверняка исхлопотал этот чин через личное прошение Государю, увлекшись в петербургских салонах туманными рассказами о кавказской славе, и теперь явился сюда, наивный и необстрелянный, прямо в эту зеленую преисподнюю.
— Вольно, капитан, — отозвался Дмитрий. — Становитесь в середину колонны. Будете в резерве.
— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! Рад стараться! — Малинин лихо вскинул пальцы в лайковой перчатке к околышу фуражной шапки, и, развернув кобылу, резво поскакал к своим людям.
«Еще один, — подумал Дмитрий, провожая его взглядом. — Сколько их уже было — таких вот мальчишек с горящими глазами? И скольких уже нет?»
Майор тяжело вздохнул и едва заметно, горько покачал головой.
К полудню, когда солнце поднялось высоко и начало припекать, колонна достигла очередного укрепления — старой, почерневшей от времени крепостицы, которая стояла на берегу мелководной речушки. Здесь их уже ждали. У ворот, выстроившись в конную шеренгу, сидели в седлах драгуны.
Мундиры на них были потерты, но вычищены, драгунские ружья за плечами поблескивали смазкой. Впереди, выпрямив спину на породистом кабардинском мерине и положив ладонь на эфес сабли, замер ротмистр — высокий, широкоплечий, с тяжелой, выступающей вперед челюстью и холодными, пустыми глазами. Его лицо, изрытое оспой, оставалось неподвижным, как маска.
— Ротмистр Хомутов, — представился он, осаживая взигравшего под ним коня и подходя шагом к Дмитрию. Голос у него был низкий, глухой, словно из бочки. — Прибыл в ваше распоряжение по приказу полковника на время прорубки просек. Эскадрон — сто сорок сабель. Люди обучены, обстреляны. Готовы выступать.
Дмитрий кивнул, оглядывая прибывших. Солдаты замерли ровно, не шелохнувшись. В их глазах не было ни страха, ни подобострастия — только спокойная, уверенная готовность. Видно было, что ротмистр держит их в ежовых рукавицах.
— Принято, ротмистр, — сказал он. — Становитесь в походный порядок, прикрывайте левый фланг отряда и обозы. Идете конным резервом — в цепь людей не спешивать без крайней нужды. Подробности — через час, у моего костра.
— Слушаюсь, — ответил Хомутов и, коротко осадив коня, развернул мерина обратно к своим людям.
Дмитрий проводил его взглядом. Этот драгунский ротмистр ему пока не знаком. Но что-то в его лице — в этой тяжелой челюсти, в этом холодном, оценивающем взгляде — говорило о том, что человек он непростой.
К ночи отряд достиг первых отрогов лесистых предгорий. Здесь, на небольшом плато, защищенном от ветра пологими холмами, был разбит большой временный лагерь. Колонна уставно замыкалась в глухое, ощетинившееся штыками каре. По внешнему периметру коробки каменно вставали в ряд обозные телеги, превращаясь в надежный походный бруствер, а по углам каре замерли на позициях артиллерийские лафеты, готовые встретить картечью любой прорыв. За этим укрытием располагались гренадеры и ширванцы.
Глубоко внутри лагерного ядра, скрытые от чужих глаз складками местности, дымили артельные котлы, врытые в земляные очаги, а кавалеристы укрывали бурками уставших коней. Но отдыхать было некогда — нужно было выставить охранение. Далеко вперед, в темноту холмов и густые заросли папоротника, ушли бесшумные ночные секреты егерей и летучие пикеты казаков, готовые первыми учуять горцев, а по самому краю лагерного вала замерли часовые посты драгун.
Солдаты, измученные долгим переходом, валились с ног. Лошади опускались на землю, тяжело всхрапывая. Дмитрий, лично проверив скрытые в темноте передовые секреты егерей и обойдя расположение, вернулся к своему огню. Там уже сидели Тростинский, Гвоздев и Степанов. Все молчали, глядя в пламя.
Дмитрий, раскуривая трубку, повернулся к Гвоздеву и произнес:
— Через пару дней войдем под кроны. Там, — он махнул рукой в сторону темнеющего на горизонте леса, — начнется ад. Полторы тысячи человек с топорами. Две тысячи — в цепи, под пулями. И так — месяц.
— Значит, прорубим, — прагматично ответил Гвоздев, взглянув на майора из-под козырька. — Месяц так месяц. Люди выстоят, а лес уступит.
— Месяц в этой жиже, — хмуро добавил Степанов. — Опять, значит, кровью умываться будем. Каждое бревно рекрутским мясом застилать придется. Сколько народу в эту гниль положим…