Страница 118 из 143
— Молчи, Степанов, — негромко прервал его Дмитрий. — Не накликай.
Но в глубине души он знал: Степанов прав. Потери будут огромные. И с этим ничего нельзя поделать. Потому что война — это не только красивые подвиги в газетах. Это еще и бесконечная, выматывающая, грязная работа. И им придется делать ее. Изо дня в день. Целый месяц.
Дмитрий глубоко затянулся трубкой и, глядя на догорающие угли, погрузился в свои мысли. О лесе, что будет вырублен. О людях, которых здесь убьют. О том, что ждет их впереди. И о том, что, несмотря ни на что, придется идти дальше. Потому что приказ уже отдан. Потому что такова их служба, и другой у них нет.
—
На пятый день похода колонна достигла границы леса.
Экспедиционный отряд, вышедший из ворот крепости Грозной, за время марша планомерно разросся в огромную, грозную армаду. По пути к колонне один за другим примыкали отряды из дальних укреплений и казачьих разъездов, впитывая в себя новые силы, пока по дороге не растянулась внушительная, каленая лавина — почти четыре тысячи человек.
В этой лавине смешались самые разные войска и чины. Мерно печатали шаг запыленные егеря с кремневыми ружьями на плечах, глухо побрякивали оружием злые, обветренные ширванцы в потемневших от дегтя черкесках, у которых на портупеях по-кавказски покоились шашки, а рослые кавказские гренадеры своей богатырской статью и широкими плечами шли вровень с грузными, саженного роста артиллеристами Федорченко. Две эти каленые, отборные имперские силы одинаково мощно выделялись в идущей колонне, подавляя всякого своей тяжелой, сокрушительной плотью.
Гремели колесами тяжелые орудийные упряжки, на флангах лихо гарцевали казаки в бурых бурках, а позади них плотным, тяжелым строем шли драгуны Хомутова, хмуро покачиваясь в седлах под мерный стук копыт и звяканье удил. Глаза разбегались от пестроты одеяний и оружия: в строю мелькали овчинные и каракулевые папахи, надвинутые суконные фуражки с самодельными козырьками, блестели медные бляхи портупей и короткие стволы нарезных штуцеров. Вся эта людская масса, оглашая окрестности матерной бранью, двигалась вперед, готовая раствориться в лесной глуши.
Дмитрий, ехавший в голове авангарда вместе со своими офицерами, еще издали заметил, как меняется ландшафт. Пологая равнина, по которой они шли последние версты, постепенно вздымалась, покрываясь редким кустарником. А впереди, насколько хватало глаз, вставала темная, почти черная стена. Это была вековая чаща — густой, непроходимый лес, который начинался у подножия гор и уходил вверх по склонам, сливаясь где-то в вышине с серым, низко нависшим небом. Буки и дубы стояли так плотно, что их кроны смыкались, образуя сплошной, непроницаемый для света свод. Казалось, что этот лес не просто живой — он злой. Он смотрит на пришельцев тысячами невидимых глаз. Он дышит и ждет.
Гвоздев, мерно покачиваясь в седле своего сухого вороного мерина, безмолвно поравнялся с Дмитрием, и, прищурившись на подступающую монолитную тьму бурелома из-под козырька фуражки, крепче сжал левой рукой рукоять трофейной шашки.
— Хороша позиция для завалов, а, Гвоздев? — негромко спросил Дмитрий, не отрывая взгляда от мрачной дубравы и затягиваясь трубкой.
— Лес густой, завалы будут на версту кругом, — глухо отозвался Гвоздев. — Тут каждая ветка стреляет.
— Знаю, — ответил Дмитрий.
Он знал. За три года кавказской каторги он прошел через десятки таких лесов. И каждый раз, вступая под их мрачный свод, чувствовал одно и то же — глухую, сосущую тревогу, которая селилась где-то под сердцем и не отпускала до самого конца экспедиции. Здесь, в этой чаще, не было правил. Здесь не было линии фронта. Здесь враг был повсюду — невидимый, терпеливый, безжалостный. И первые выстрелы грянули, едва колонна углубилась в лес на сотню саженей.
Сперва — одиночный, сухой треск, разорвавший тишину, как удар бича. Потом — еще один. И еще. Пули, противно взвизгнув, пронеслись над головами солдат, срезая листья и мелкие ветки. Одна из них ударила в ствол дерева, выбив фонтан коры и щепы. Другая, шальная, глухо впилась в коня у обозной телеги — животное всхрапнуло, дико заржало и рухнуло на колени, заливая дорогу кровью.
— В цепь! Рассыпаться! — рявкнул Дмитрий, и его голос, усиленный эхом, прокатился по лесу.
Егеря, не дожидаясь повторной команды, бросились врассыпную, занимая позиции за вековыми деревьями. Казаки, спешившись на ходу, с шашками наголо рванулись вперед, в самую чащу — выкуривать стрелков. Но горцев уже не было. Они растворились в лесу, как призраки, оставив после себя лишь едкий запах пороха и тающее эхо выстрелов.
— Сукины дети, — процедил Степанов, вытирая пот со лба. — Бьют и бегут. Бьют и бегут. Как с такими воевать?
— А вот так и воевать, — ответил Дмитрий. — Терпеть. И рубить.
Огромный, неповоротливый механизм четырехтысячного отряда разворачивался на опушке леса со скрипом, натужно и медленно, по всем безжалостным правилам кавказской уставной логистики. Громоздкий лагерный обоз, растянувшийся на версты по пологой равнине, судорожно сгоняли под прикрытие тяжелых орудийных упряжек артиллеристов и сабель драгун. Груженые казенные телеги намертво заклинивали колесо к колесу, спешно сооружая непроходимый, глухой загон на случай внезапного конного налета с открытого поля.
Прежде чем первый топор въелся в вековую кору, опушку чащи оцепил двухтысячный заслон стрелковых цепей. Полукругом, уходя вглубь непроглядного леса на сотню саженей, в сырой мох, папоротники и колючий кустарник зарылись ширванцы, драгунские и егерские команды. Солдаты вылеживали в болотной сырости живым, замершим бруствером, карауля каждую ветку и держа гладкоствольные кремневки, драгунские ружья и нарезные штуцеры наготове.
Три казачьих сотни не замерли в пехотных цепях — они ушли далеко вперед, за внешний периметр заслона, разбившись на мелкие летучие разъезды. Казаки постоянно двигались в самой глуши дубравы, прочесывая лесные тропы и ведя непрерывную разведку, готовые первыми учуять чеченскую засаду.
И лишь когда боевые пикеты и боковое охранение намертво заперли все подступы к чаще, началась каторжная инженерная работа. Полторы тысячи человек из егерских, драгунских и гренадерских команд, скинув тяжелые ранцы и закатав рукава мундиров по локоть, разом взялись за топоры. И начался ад.