Царьград

Глава 12

Петербург.

25 декабря 1726 года.

Новый год для меня, человека из иного времени, которого еще окончательно не оторвало от прошлой жизни, всегда был важным рубежом. С корнем не вырвать те глубокие привычки и эмоции, что намертво связаны с веком даже не грядущим, а тем, что случится лишь через два столетия… Для меня было критически, до боли важно праздновать этот день, цепляясь за него, как за спасательный круг.

Особенно сейчас этот праздник полнился тяжелыми, скрытыми двойными смыслами. В такие моменты я словно физически возвращался к той, моей первой жизни, по которой обычно старался не тосковать, убеждая себя, что ничуть не жалею о том, как всё обернулось. Но это — лишь обычно, в суете государственных дел. А сегодня память нещадно бередила душу.

Не так, чтобы сильно, все же ни детей, ни живых родителей я не оставил в прошлом. Но было что-то… необъяснимое. Хотя, наверное, мне еще очень сильно не хватало связи, вычислительных мощностей компьютеров, моих формул и схем, забитых в программы. Может, но только немного, меня еще и манили развлечения будущего. Кино… — я любил и кино и театр, редко, но бывало, что и в приставку поигрывал, чтобы уж совсем мозг отдохнул от суеты.

А еще, до недавнего времени, меня сильно мучила тоска по унитазу. Да! Как бы не звучало, — это величайшее изобретение человечества. Благо, что в новом Зимнем дворце теперь есть унитазы, цельных десять в разных местах. Это… ну очень необычно для нынешних людей, но, как я посмотрю, становится востребованным.

И кто тут варвар? А? Европа — немытая попа? У вас такого нет, все в вазочки гадите.

А вообще, никчемен и пуст тот человек, что живет, не имея возможности оглянуться назад. Если он не может сквозь прожитые годы улыбнуться тем редким, обжигающе ярким моментам, что случились в его жизни. Если не способен вспомнить лица людей, которых довелось выручить на самом краю, не может опереться на те добрые дела, что успел совершить.

Именно эта память намертво держит утлый корабль под названием человеческая судьба на тяжелых, кованых якорях. И как бы ни рвал паруса безжалостный ветер, как бы ни пыталось мощное течение закружить или вовсе ввергнуть этот корабль в темную морскую пучину — он устоит. Ведь злое течение и черные штормы — это суть наши собственные, выстраданные ошибки или же осознанные, безжалостные деяния других людей.

Вот такое тяжелое, тягуче-философское настроение владело мной этим серым морозным утром… А должно все быть иначе.

— Батюшка! Батюшка, с Рождеством! — утреннюю тишину спальни взорвал звонкий голос, и в двери ураганом влетела моя младшая егоза.

С ее приходом тут же пустое вылетело из головы. И настрой как-то резко пополз вверх по шкале.

Маша вздрогнула, лежащая рядом, в ее обыкновении, закинув на меня ногу, мгновенно просыпаясь, и судорожно набросила на себя тяжелое одеяло, пряча обнаженные плечи, и не только их, чтобы не смущать падчерицу своей наготой. Впрочем, Наталье Петровне, раскрасневшейся и сияющей, было абсолютно плевать, в каком именно виде она застанет здесь не только свою молодую мачеху, но даже и меня.

— С Рождеством, папочка! А я уже справилась! Мне шепнули, что если ты будешь готов к семейному рождественскому завтраку, то на поварне тоже уже всё собрали, — щебетала дочь. — Обещают выставить что-то невероятное… Ох, чует мое сердце, после этих праздников никакая гимнастика не вернет мне стройность и легкость здорового тела!

Она беззаботно смеялась, а я улыбался в ответ, неотрывно глядя на эту пышущую жизнью красавицу. И сердце внезапно сжималось от глухой, ледяной тоски при мысли о том, насколько многого лишилась Россия в той, иной реальности. Там, где это милое, ангельское, невероятно очаровательное создание… слишком рано угасло во мраке болезни, покинув наш грешный мир.

Чего у Петра Алексеевича было не отнять, так это таланта производить на свет потрясающих красавиц-девчонок. Даже старшенькая моя, Анна Петровна, была по-своему дьявольски хороша. Просто подавала себя строже, несколько иначе. А если бы одевалась смелее и вела примерно тот фривольный образ жизни, отголоски которого до сих пор бурно кипят в судьбе Елизаветы Петровны, то не сильно бы ушла от своей младшей сестры в придворных пересудах о женской красоте.

Но с Наташей сейчас не мог сравниться никто. Я видел, как на ее хрупкую фигурку уже засматриваются взрослые дядьки. И каждый раз, перехватывая их сальные взгляды, я в своих мрачных мыслях медленно и жестоко отрезал этим вельможам некоторые части их мужских телесов. И чует мое не всегда доброе сердце, что от воображаемого обрезания по гланды уд, приступлю к воплощению мыслей.

Умом я, конечно, понимал: в этом грубом времени подобное — почти норма. Никто в здравом уме не посмеет сделать никаких поползновений в сторону того, чтобы хоть как-то, хоть словом, хоть телом обидеть мою доченьку. А может, мне всё это лишь кажется? Может, я, как и многие отцы, просто схожу с ума, становясь слишком мнительным и подозрительным. Но я-то ладно, а Тайная канцелярия работает без сна. Мои цепные псы холодно и тщательно присматривают за всей императорской семьей, включая и моих племянниц.

Между прочим, и они сегодня обязательно будут на этом семейном завтраке. Девочки наверняка ожидают от меня большого, я бы даже сказал, истинно роскошного праздника под гулкими сводами Зимнего Дворца.

— Отец! А почему у тебя такая маленькая елка? — звонко спросила Наташа, оглядывая убранство комнаты.

— И вправду, отчего такой… такая меленький… маленькая, — шутила Маша.

И от кого только набралась подобного? А! Точно, от меня!

Было что ответить жене и не только ответить, но ребенок же в нашей спальне.

Впрочем, Наташа, так и не дождавшись моего ответа, стремительно упорхнула — наверное, помчалась будить своих не менее взбалмошных сестер.

В Зимнем дворце нынче было не протолкнуться. Съехались все: и Елизавета со своей шумной семьей, и, конечно же, ее муж, прибывший с пухлыми папками докладов и срочными поручениями из неспокойной Верхней Бессарабии. И Аннушка прибыла, нынче королева Швеции.

Шведское королевство… Что-то у них там, за морем, видимо, совсем не ладится, и муженек ее, поговаривают, уж слишком отчаянно увлекся юными любовницами. Надо будет, конечно, жестко повлиять. Но сделать это тонко, изящно, чтобы не выглядело, словно русский император грубым сапогом лезет в их личные семейные дела. Только слегка намекнуть, показав блеск стали.