Царьград

— Маленькая у нас елочка… А я бы не сказала, что маленькая. Нормальная такая елочка. Мне очень даже нравится, — задумчиво протянула Маша, выбираясь из-под одеяла.

— Маша, а ты сейчас точно о елочке разговариваешь? — я невольно усмехнулся, поймав ее лукавый взгляд. — И прекращай! Я и первую твою шутку оценил в три алтына. Будет.

— Мало оценил… И нет, Петр Алексеевич. Там, в портах твоих, гигантская ель прячется. А вот елочка в углу — маленькая, — она бесстыдно сверкнула глазами, и я даже несколько опешил от такой откровенной прямолинейности.

Я вопросительно посмотрел на министра, между прочим, образования.

— Тебе есть, что мне сказать? Ты странная.

— Нет-нет! — подозрительно засуетилась Маша.

— Хорошо. Будешь готова — скажешь, — подумал я, но при этом зарубку в памяти оставил, что нужно бы напрячь агентуру Тайной канцелярии при дворе, чтобы выяснили, что такого в принципе может от меня скрывать жена.

Беременна? Да сказала бы…

Да и сама Мария Дмитриевна, законная супруга моя, похоже, ляпнула, совершенно не подумав. А потом, когда до нее дошел весь масштаб собственной дерзости, было уже поздно смущаться, и нам оставалось только искренне, до слез рассмеяться, возвращая к шуткам про маленькие елочки.

В этом суровом времени, наверное, как, впрочем, и в будущем, все-таки существовали некие негласные темы, которые находились под строгим запретом. Даже между откровенными, безумно любящими друг друга людьми. Но, по мне, так и ладно — можем мы иногда поговорить и о таком, особенно если это заставляет нас смеяться. А вот то, что творила Маша этой ночью, словно бы в нее внезапно бес вселился, сразу после того, как мы измотанные вернулись в свои покои со всенощной… Впрочем, эти жаркие подробности — тема скорее для глухой исповеди.

Мы вызвали прислугу и начали неспешно собираться. Наверное, к хорошему, к тому, что в значительной степени расслабляет твою волю, привыкаешь дьявольски быстро. Я, например, уже не просто свыкся, но и по достоинству оценил тот факт, что меня теперь стали одевать сразу двое расторопных слуг. Особенно сегодня, когда я должен был выглядеть абсолютно безупречно. Только со стороны, чужим глазом, можно было точно увидеть, как именно сидит на мне парадный мундир, не топорщится ли ткань. Да и волосы у меня сейчас отросли, я давно уже не стрижен так коротко, как в моем далеком советском детстве говорили — «под Котовского», то есть под ноль.

Но, конечно же, вся эта утренняя процедура одевания меня, любимого императора, была бесконечно далека, как корень хрена от трамвайной ручки, от того нелепого и помпезного церемониала, который был заведен во Франции. Этот цирк был связан с официальным пробуждением, одеванием и утренним «туалетом» Людовика XV. Между прочим, слово «туалет» здесь подходило сразу в двух своих значениях: и в том высоком смысле, которым называют роскошные наряды, ну и в другом, куда более приземленном и привычном для слуха человека из будущего.

— Хорошая, такая аккуратная и красивая у нас елочка, — раскинув руки в разные стороны и позволяя служанкам ловко затягивать на себе наряд, с какой-то затаенной толикой женской обиды упрямо повторила Мария Дмитриевна.

Я лишь тепло улыбнулся на это замечание. Ну да, моя супруга вложила, можно сказать, немалую часть своей нежной души в то, как именно, до последней веточки, украсить эту небольшую, но поистине царственную среди прочих елок красавицу — пушистую, идеальной конусной формы.

Эта елка была моя личная блажь. Можно сказать, что это был еще один определенный, зримый якорь из моей прошлой жизни. Ну, захотелось мне силой своей власти принести в империю эту зимнюю сказочную традицию!

А еще, как это ни парадоксально звучит для монарха, на этой прихоти удалось весьма неплохо заработать. Мы развернули целую мануфактуру по производству новогодних игрушек. Там под жестким контролем была собрана немалая артель лучших мастеров по дереву, тончайших ювелиров и даже два загадочных китайца.

Их удалось каким-то хитрым образом то ли переманить за золото, то ли — в чем я обоснованно подозреваю своих людей, но судить вслух не берусь — просто выкрасть из самого Китая. Это были уникальные, редчайшие мастера по производству тонкостенного фарфора, секреты которого стоили жизней. И теперь их искусство служило моей прихоти, принося казне ощутимый доход.

Особенно, что появились два мастера, которые не непосредственно занимались производством фарфора на знаменитой фарфоровой мануфактуре в саксонском городе Мейсене. Это первая в Европе фарфоровая мастерская, на которой разгадали секреты производства такого вот «золота из глины». Занимается у нас этим делом все тот же, кто и в иной реальности, правда нынче он еще молод, но удалец и коммерческий делец, как оказалось, Дмитрий Виноградов.

Ну и хрусталь… Нет, горного мы не добываем, по крайней мере, в большом количестве, а вот искусственный — да, производить начинаем. Пока робко, но закупать у англичан их «свинцовый хрусталь» уже нет необходимости. Мало того, пробуем добавлять соли металлов для цвета. И что это? Стразы! По сути, их можно продавать чуть дешевле, чем бриллианты, одежду шить с ними, предметы роскоши украшать.

Как я узнал о способе производства страз? Удивительная у меня была некогда, в другой жизни, дама сердца. Ну или не сердца, а даже не какого-то органа, а кошелька. Нужно в некоторых кругах появляться с дамами, даже с такими, «искусственными». Так эта дамочка не знала таблицу умножения, а историю ювелирки так выучила, что удивляла познаниями и меня.

Более того, к изящному ремеслу создания елочных игрушек я безжалостно подключил абсолютно всех студентов недавно учрежденной Художественной академии. И продавались эти расписные безделушки баснословно дорого.

Но грамотная, агрессивная политика по насаждению этой новой традиции — с десяток заказных, восторженных статей в столичных газетах и журналах — сделали свое дело. Ажиотаж был колоссальным: все до единой игрушки смели с прилавков. И теперь ребром вставал серьезный государственный вопрос о том, чтобы срочно развернуть из тесной мануфактуры целую фабрику, производящую стеклянное и деревянное чудо в промышленных масштабах.