Царьград

Глава 8

Остров Куая.

Декабрь 1726 года.

Тьма в сыром, пропахшем плесенью и гнилью сарае казалась плотной, осязаемой. Дмитрий Леонтьевич Овцын лежал на земляном полу, брошенный в угол, как ненужное, отсыревшее полено.

Грубые пеньковые веревки глубоко врезались в плоть, намертво стягивая запястья и лодыжки. Он уже давно перестал чувствовать кисти рук — из-за отсутствия притока крови они превратились в два холодных, чугунных обрубка. Дышать было мучительно больно. Каждое движение грудной клетки отзывалось острой, режущей вспышкой: когда его избивали, тяжелые солдатские сапоги с хрустом прошлись по ребрам.

Было такое, что он начал отхаркиваться кровью и даже подозревал, что одно из ребер могло впиться во внутренние органы. Но обошлось… Так, отбили чуть почки, сломали ребра, сотрясение мозга… обошлось.

Но поразительно было то, что в этом смрадном мраке изувеченного человека меньше всего заботило собственное истерзанное тело.

Его мысли лихорадочно метались далеко отсюда. Отпустили ли детей и стариков? Сдержали ли слово? Смогли ли они уйти под защиту стен форта, названного — какая горькая ирония — в его честь, форта Дима-муа? Физическая боль была ему сейчас даже необходима. Он цеплялся за нее, словно желая заглушить ею те невыносимые моральные терзания, что рвали его душу на части.

Память раз за разом возвращала его к моменту ареста. Когда его, еще не связанного, демонстрируя всем как «почетного пленника», вели к этой островной тюрьме, Овцын, цепким взглядом морского офицера, успел заметить многое.

Во-первых, гарнизон форта явно увеличился. Во-вторых, среди солдат мелькали новые, незнакомые лица. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы сложить два и два. Тот болтливый гардемарин не врал. Где-то там, на рейде, скрытые за мысом, действительно стояли на якорях два русских фрегата.

Дмитрий Леонтьевич не без оснований полагал, что здесь, в сарае, его больше не тронут. Какой смысл? Он ждал, что его немедленно погрузят на шлюпку, переправят на материк и уже там предадут суду. Но прошел день, за ним еще один, и еще… А он всё так же лежал, обездвиженный, избитый, но не сломленный.

В минуты забытья, когда боль немного отступала, перед внутренним взором возникал образ любимой женщины. Мысли о ней и о ребенке, которого она носила под сердцем, были единственным светом в этой сырой могиле.

Казалось, прервать это наваждение невозможно. Но это удалось жирной, размером с добрый локоть, крысе.

Тварь подобралась бесшумно. Овцын не успел отреагировать, как острые резцы с остервенением впились в его ногу. Дмитрий Леонтьевич глухо зарычал сквозь стиснутые зубы и, собрав последние крохи сил, резко и судорожно дернул связанными ногами. Удар пришелся точно в цель. Тварь с мерзким писком отлетела во тьму, тяжело ударившись о дощатую стену. У Овцына появилась твердая уверенность, что этот грызун еще очень нескоро осмелится утолять голод человеческой плотью.

— Ну, ваше благородие? Чего расшумелся? Случилось чего там у вас? — донесся из-за двери приглушенный голос охранника.

Овцын промолчал. Он давно перестал с ними разговаривать. В первые дни он еще пытался выстроить диалог, рассчитывая разжалобить конвоиров, чтобы те хотя бы на палец ослабили путы, медленно убивающие его конечности. Но поняв тщетность попыток, он дал себе зарок не произносить ни слова, пока его не развяжут.

Тишина вновь окутала сарай. Только лишь пищали мыши, или крысы. Но уже словно бы берегли, сочувствовали связанному человеку. А может и прониклись, как он лихо бортанул большую крысу, что теперь и у той наверняка и сотрясение мозга и ребра переломаны.

Но длилась тишина и мир между человеком и грызунами недолго.

Тяжелая дверь вдруг жалобно заскрипела, а затем с грохотом распахнулась настежь, ударившись о косяк. В проем хлынул тусклый свет пасмурного дня, на мгновение ослепив Овцына.

На пороге, заслоняя собой свет, стояла массивная фигура.

— Ну что, гаденыш… Наговорил на меня? Смотрят теперь на меня, словно на человека без чести… — зло, с присвистом прошипел вошедший. — Порядку не знаешь сам… Бунтарь!

Мартын Петрович Шпанберг. Именно он влетел в помещение. Казался пьяным, но так же пошатываться и трястись можно было бы и при сильном перевозбуждении, ну или у человека случился некотролируемы приступ агрессии.

«Сейчас будет бить», — обреченно, но почему-то почти с юмором подумал Дмитрий Леонтьевич, внутренне сжимаясь в комок.

О жестоком нраве Шпанберга на флоте уже ходили жуткие легенды. Лишь недавно по его прямому приказу двух солдат запороли линьками до смерти. А эта нелепая, братоубийственная гражданская война на островах, недавно принявших подданство российского императора, и вовсе сорвала с этого человека все моральные тормоза. Шпанберг понимал, что воюет против своих же, ну если следовать Колониальному Уставу. Хотя вслух отказывался считать туземцев таковыми, и это осознание делало его зверем.

Шпанберг тяжело шагнул внутрь. Подошел вплотную. Овцын ждал удара кованого сапога по сломанным ребрам.

— Рассказывай. Подробно, — голос Шпанберга лязгнул металлом, но, вопреки ожиданиям, бить он не стал. Он лишь навис над лежащим пленником, словно грозовая туча. — Что ты говорил тому старшему лейтенанту, который приходил к тебе вчера⁈

Дмитрий Леонтьевич на секунду опешил. Он даже подумал, не впал ли в беспамятство, не начался ли у него горячечный бред. Какой лейтенант? Никаких разговоров не было. В эту камеру не заходил никто из пришлых, кроме конвоира с миской пойла, да и тот молчал. Влил похлебку, сунул в рот Овцына кусок лепешки и ушел.

Но оцепенение длилось лишь долю секунды. Шестеренки в голове Овцына — голове не просто офицера, но вождя, привыкшего брать ответственность за целое племя — закрутились с неимоверной скоростью.

Шпанберг чего-то боится. Шпанберг думает, что к Овцыну кто-то прорвался. Шпанберг подозревает измену в собственных рядах.

Мощнейший инстинкт выживания, присущий любому живому существу, ударил в кровь адреналином, заставляя забыть о боли в сломанных ребрах. Пленник медленно, превозмогая слабость, поднял голову и посмотрел прямо в налитые кровью глаза своего мучителя. Игра началась.

«Кто-то ведет свою игру», — эта мысль вспыхнула в одурманенном болью сознании Овцына.