Царьград

Если Шпанбергу подкинули слух о каком-то разговоре с лейтенантом, значит, капитана намеренно выводят на чистую воду. Провоцируют. Заставляют действовать опрометчиво, совершать ошибки. Дмитрий Леонтьевич ухватился за эту идею, как утопающий за соломинку. Значит, там, за стенами этого гнилого сарая, началось тайное разбирательство! Он не забыт.

— А ведь всё могло бы быть совершенно иначе, Дмитрий Леонтьевич… Почему ты стал изменником? К чему вот это вот всё…

Голос Шпанберга неожиданно дрогнул, прозвучав с надрывом. Однако даже истинно христианское сердце Овцына не дрогнуло в ответ. Никакой жалости к врагу не было. Слишком много крови пролилось по вине этого человека, чтобы сейчас верить его фальшивым сантиментам.

— Ты говорил ему, старшему лейтенанту этому, с фрегата Севастополь, о том, что местные дикари давали присягу Государю Императору? — сцепив зубы, спросил Мартын Петрович. Его губы предательски тряслись.

И нет, это был не страх. Это была ярость, с которой Шпанберг боролся внутри себя. Он из последних сил сдерживался, чтобы прямо сейчас не начать топтать тяжелыми сапогами лежащего на земле русского офицера. Впрочем, офицером он Овцына больше не считал — лишь презренным предателем.

— Почему ты молчишь⁈ — вдруг сорвавшись на визг, выкрикнул Шпанберг.

Самоконтроль лопнул. Тяжелый кованый сапог со страшной силой врезался в и без того переломанные ребра лежащего лейтенанта. Овцын захрипел, судорожно глотая спертый воздух, перед глазами поплыли кровавые круги.

— Довольно! Я услышал достаточно!

Резкий, как удар хлыста, и властный голос ворвался в полумрак каземата.

Сквозь пелену боли Дмитрий Леонтьевич понял, что в помещение неслышно вошли еще несколько человек. Он попытался выгнуться, чтобы разглядеть вошедших, но истерзанное тело отказалось повиноваться.

— Развязать Овцына! — бросил в темноту тот же ледяной, не терпящий возражений голос.

Дмитрий Леонтьевич даже не сразу поверил, что эти слова звучат наяву.

— Кто вы такой⁈ Старший лейтенант… Вы не смеете распоряжаться в моей вотчине! И чином я выше, — рыкнул Шпанберг, подобно загнанному в угол зверю. Он резко обернулся к двери и заорал: — Стража! Почему допустили сюда посторонних⁈

Ответом ему была мертвая, звенящая тишина. Ни топота солдатских сапог, ни лязга оружия. Охранников в коридоре больше не было.

Из тени шагнул человек. Тот самый, что считал себя вправе указывать самому Шпанбергу.

— Я — главнокомиссар генерал-губернаторства Америка, — произнес незнакомец с легкой, почти издевательской усмешкой. — Вы меня не знаете, капитан, и именно этим я воспользовался. Действуя тайно, я успел досконально разобраться в ваших кровавых хитросплетениях. Вина за произошедшее лежит не только на Дмитрии Леонтьевиче, хотя его действия и носят преступный характер. Я обвиняю в мятеже и самоуправстве вас, Шпанберг.

— Вы не смеете мне приказывать или обвинять! Я сейчас же велю… — задыхаясь от гнева, начал капитан.

— Вы больше никому и ничего не прикажете, господин Шпанберг, — жестко оборвал его комиссар. — Те офицеры, что были лично преданы вам, уже арестованы. Сейчас их конвоируют на фрегат «Севастополь». И я точно знаю, что больше никто за вас здесь не вступится. Обстановочка в вашем форте, знаете ли, накалена до предела. Народ озлоблен. Очень сильно озлоблен. Вашей крови хотят все.

Тем временем двое крепких матросов, бесшумно появившихся из-за спины комиссара, уже споро перерезали путы на руках и ногах Овцына. Дмитрий Леонтьевич попытался встать, но ноги подогнулись. Кровь, хлынувшая в онемевшие конечности, обожгла огнем. Матросы молча подхватили его под руки, не давая упасть в грязь.

— Вы оба будете доставлены в Петербург, — вынес вердикт комиссар, глядя на измученного лейтенанта. — Пока мы будем идти до устья Амура, я составлю все необходимые сопроводительные бумаги. Но до отплытия вам, Дмитрий Леонтьевич, предстоит выполнить одну задачу. Вы приведете сюда, в форт, всех мужчин и воинов племени, которые могут угрожать русскому владычеству на островах. Крови больше не будет. Мы должны спокойно договориться о мирном общежитии. Они — такие же верноподданные императора, как и иные. Тем паче, что немало кто принял Христа.

Овцын тяжело поднял голову. В его потускневших глазах вспыхнула отчаянная искра.

— Моя жена… — прохрипел он сорванным голосом, в котором звучала одна лишь мольба.

Главный комиссар, облеченный властью самим императором и действовавший в строгом дипломатическом согласовании с генерал-губернатором Витусом Берингом, на мгновение задумался.

За те три дня, что он негласно изучал обстановку на острове, он сделал один безошибочный вывод: если здесь и остался лидер, способный поднять племена на восстание или склонить их к миру, то это жена русского лейтенанта. И хотя комиссар имел полные полномочия прямо здесь и сейчас лишить Овцына звания лейтенанта морской пехоты, он рассудил иначе. Пусть это делает Адмиралтейство в Петербурге. Тем более что в Охотске его уже ждали официальные депеши о немедленной переправке Дмитрия Леонтьевича в европейскую часть России. И живая, лояльная жена-островитянка могла стать в этой политической игре очень сильным козырем.

— Да, хорошо. Забирайте свою жену и отправляйтесь, — кивнул комиссар, и в его голосе прозвучало нечто похожее на уважение. — В самое ближайшее время вас ждет сложный, изнурительный переход. Но мы снабдим вас всем необходимым: несколько шуб из меха каланов, рукавицы из них же, теплые шапки, шали… Всё это позволит вам и вашей супруге не бояться сибирской стужи. Впрочем, отправим мы вас несколько иначе. По реке Амур. Там не так сильно мерзляво, как нынче на северах.

Комиссар сделал паузу, словно оценивая произведенный эффект.

— С китайцами вышло соглашение. Временное, пока, но русские корабли, имеющие на борту менее десяти пушек, отныне имеют право проходить по этой реке. А там уже не так чтобы сильно далеко, особенно по местным меркам. Дойдете до Енисейска, оттуда будете доставлены в Миасс. А уж из Миасса нынче налажены ямские станции вплоть до самой Казани. Теперь дорога до Петербурга составит даже меньше года, как бы летом в Петербурге уже не были. Но ответьте мне честно, лейтенант: готовы ли вы к тому, что ваша жена будет рожать в пути, а потом, с младенцем на руках, продолжать этот тяжелый тракт?