Царьград

Это была мощная, циклопическая постройка, возведенная по всем правилам фортификационной науки Кевгорна и Вобана. Никакого тростника и пальмовых листьев. Глубокий ров, на дне которого торчали заостренные колья, ощетинившиеся гласисы, и земляные валы, укрепленные тяжелыми фашинами и туго сплетенными габионами. Стены из корабельного леса и тесаного камня вздымались неприступной твердыней. На угловых бастионах тускло поблескивала медь тяжелых двенадцатифунтовых пушек, чьи жерла хищно смотрели в сторону джунглей и бухты. Над главными воротами, сколоченными из толстенных досок железного дерева, тяжело висел на штиле Андреевский флаг. В воздухе стоял густой, едкий запах дегтя, немытых тел, квашеной капусты и сгоревшего пороха — запах чужой, безжалостной империи.

Когда тяжелые ворота со скрипом растворились, впуская отряд внутрь, двор форта встретил их звенящей тишиной. Сотни солдат и матросов выстроились на плацу. В центре, заложив руки за спину, стоял он.

Капитан Мартын Петрович Шпанберг. Сухой, жилистый, с обветренным до черноты лицом, испещренным глубокими морщинами, и холодными, колючими глазами хищника. На нем был щегольской, несмотря на жару, камзол, а на боку висела тяжелая шпага.

Шпанберг сделал несколько медленных шагов навстречу спешившемуся Овцыну. Тишина на плацу была такой плотной, что казалось, ее можно резать ножом. Капитан окинул взглядом вычищенный мундир лейтенанта, его гордую осанку, не сломленную ни пленом, ни страхом. Губы Шпанберга искривились в издевательской, злой усмешке.

— Ну что? Набегались? — голос капитана был похож на скрежет металла по стеклу. — Правитель Куая? Эти игры дорого обошлись Российской империи.

Он буквально выплюнул этот титул, ожидая увидеть, как бывший подчиненный сломается, опустит глаза, начнет молить о пощаде.

Но произошло то, чего Шпанберг не ожидал. Овцын смотрел на него прямо, с ледяным презрением человека, уже перешагнувшего порог смерти. А вокруг… вокруг не было ожидаемого ропота ненависти.

Русские солдаты и матросы, стоявшие в каре, молчали. Да, они помнили своих убитых товарищей. Да, они винили в их смертях Овцына. Но то, что капитан Шпанберг стал использовать в этой войне откровенно грязные, бесчестные методы; то, что прямо сейчас в душных подвалах форта сидят перепуганные насмерть гавайские дети и немощные старики, взятые в заложники… это внезапно нивелировало всю ту ярость, которую русские люди испытывали к лейтенанту-перебежчику.

Заложники-дети — это было слишком даже для этих суровых, огрубевших в боях людей. В их глазах Шпанберг, победивший подлостью, вдруг стал выглядеть куда меньшим офицером, чем сдавшийся Овцын, пришедший в пасть ко льву, чтобы выкупить жизни этих детей ценой своей собственной.

Дмитрий стоял посреди чужого форта, окруженный своими бывшими соотечественниками. Он сделал свой шаг. Но есть ли в этом жестоком мире, где пушки диктуют законы, хоть капля настоящей справедливости?