Царьград

Глава 7

Остров Куая.

3 декабря 1726 года.

Воздух внутри форта «Дом Муа» был тяжелым, пропитанным едким запахом дымного пороха, соленого океанского бриза и сладковатого аромата печеного колоказии-таро. Что очень удивительно. В этих местах до недавнего времени совсем не пахло порохом.

Снаружи это было европейское укрепление — правильные геометрические валы из красной вулканической земли, облицованные черным рваным базальтом, по всем правилам русской фортификации.

Но здесь, внутри, за пушечными амбразурами, пульсировала первобытная, тревожная жизнь. Среди плетеных хижин-хале с крышами из сухих пальмовых листьев высились деревянные идолы-тики, чьи свирепые, оскаленные морды теперь соседствовали с наскоро сколоченными православными крестами.

Откровенно первобытное хозяйство, между тем, соседствовало с вполне добротной домной, где круглосуточно выплавлялось железо. Рядом с полуголыми женщинами, на которых уже не с таким азартом, как в первые дни, смотрели русские люди, сбежавшие от диктатуры Шпанберга. Но тут же были и мужчины, облаченные в рубахи, а то и в мундиры русских морских пехотинцев. Место, возможно и город, контрастов.

На утрамбованной площади, в самом центре этого гибридного мира, замерло человеческое кольцо.

В первом ряду, плечом к плечу, стояли воины. Бронзовые, лоснящиеся от кокосового масла тела были исполосованы сложной вязью татуировок-какау, рассказывающих о происхождении и победах. В их руках первобытная ярость соседствовала с европейской смертью: тяжелые дубинки-лейомано, усаженные бритвенно-острыми зубами тигровой акулы, сжимались так же крепко, как и тульские кремневые мушкеты, стволы которых блестели от ружейной смазки.

И тут же, причем не обязательно, что со светлой кожей европейца, были воины, облаченные в мундиры, другие в ритуальные одежды, с перьями, клювами и гребнями.

За спинами мужчин, словно тени, застыли женщины в юбках из битой коры-капы. В их огромных, темных глазах плескалась смесь векового фатализма и невыносимой тоски. Почем, или по ком они плакали, закрываясь ладонями, чтобы не издавать ни звука, дабы не накликать недовольство мужчин.

Если бы чайка, кружащая над фортом, посмотрела вниз, ей бы предстала жуткая в своей идеальности картина: люди выстроились так, словно образовали гигантскую живую мишень. И самое страшное заключалось в том, что объединенное племя острова Куаи уже прекрасно понимало смысл этого слова. Они выходили на тропу войны с белыми чужаками, они видели, как ядра рвут плоть, и осознавали с леденящей ясностью — мишенью в этой надвигающейся бойне будут именно они.

В эпицентре этого живого кольца, в точке, куда сходились сотни напряженных взглядов, стояли двое.

Он смотрел в ее глаза и чувствовал, как внутри сжимается сердце, заставляя забыть о боли в стертых до крови ногах и тяжести пистолетов за поясом. Его жена. Местная принцесса, женщина такой невероятной внутренней силы, что Дмитрию Леонтьевичу Овцыну, в прошлом — блестящему и безрассудному лейтенанту Российского императорского флота, пришлось выламывать себя с корнем, переплавлять свой характер в горниле крови и испытаний, просто чтобы стать достойным ее. Чтобы иметь право стоять рядом с ней, своей венчанной супругой.

Она не плакала. Лишь тонкие ноздри Нинуа чуть вздрагивали, да пальцы с побелевшими костяшками вцепились в края его потрепанной, выгоревшей на солнце парусиновой рубахи.

Возможно, если бы не этот человек в выцветшей черной рясе, стоявший сейчас неподалеку, все сложилось бы иначе. Они могли бы утонуть в злобе и ненависти, забыть о любви и отдать свои души богу войны.

Отец Сергий. Священник, который не просто пошел за своей странной, полудикой паствой в огонь и воду, но и встал между ними и смертью. И если бы не он, вряд ли бы распятие прижилось на этой пропитанной кровью языческих жертв земле. Это распятие спасало уже не раз и людей. Другие православные не хотели стрелять в своих единоверцев. Одно дело убить и наказать нехристя дикого, другое — православного, да еще ведь и клятвы ранее дававшего в пользу русского императора.

Гавайцы не отказались от своих традиций. В их хитросплетенном сознании Христос и древние духи слились воедино, образовав причудливый пантеон. Они шептали молитвы Богородице, сплетая ей венки-леи, и называли старых идолов именами апостолов, о которых Сергий рассказывал вечерами у костров.

Но среди воинов уже укоренилось железное убеждение: новый Бог пришел на эти берега и оказался сильнее старых. Почему? Потому что старые боги в гневе насылали на людей черную хворь, от которой гнили заживо, а слуга нового Бога — исцелял.

Дмитрий Леонтьевич знал настоящую причину этих «чудес». Сергий, в юности грезивший медициной и изучавший анатомию в Европе, оказался здесь не случайно. Святейший Синод, отправляя миссионеров на край света, понимал, что слово Божье лучше доходит до сердец, если подкрепляется хиной, скальпелем и чистыми бинтами. Сергий собирал местные травы, много разговаривал с травницами, свои знания передавал им, варил отвары, вскрывал гнойники и останавливал лихорадку. А когда медицина была бессильна, в дело вступала исступленная, фанатичная молитва. И туземцы видели: тот, кто искренне верит новому слову, почему-то выживает чаще. Самоубеждение? И такое может быть.

Тишину площади нарушало лишь потрескивание факелов на стенах форта. Люди смотрели на него…

Дмитрий — вождь Дима Муа — шагнул вперед и молча обнял жену. Его огрубевшие, мозолистые руки, покрытые пороховой гарью и шрамами, легли на ее спину с невыносимой, дрожащей нежностью. Он бережно прижал ее к себе, осторожно сместив вес так, чтобы не давить на туго обтянутый тканью, уже заметно выступающий живот, в котором билась жизнь его наследника. В этот момент он не был вождем. Он был мужчиной, прощающимся со своим миром.

С тем миром, который дорог ему неимоверно, но который он готов покинуть, чтобы мирок жил дальше. Самопожертвование — очищающий душу огонь.

Вдруг плотная стена расписанных татуировками тел дрогнула. Отец Сергий, раздвигая плечи суровых воинов, протиснулся в самый центр круга. На его изможденном лице, покрытом пылью и испариной, горели лихорадочным огнем глаза.

— Я пойду с тобой, Дмитрий, — голос священника прозвучал хрипло, но решительно, разрывая звенящую тишину. Он поправил холщовую сумку с медикаментами на плече. — Я буду нужен там.