Царьград

Дмитрий медленно отстранился от жены. Повернул голову. Взгляд, которым он одарил священника, был тяжелым, как болотная крица, принесенная сегодня для очередной выплавки металла.

— Нет. Ты останешься здесь, — произнес он.

Его тон был ровным, тихим, но от этого леденящего спокойствия мурашки бежали по спине. В нем не было ни капли от того горячего петербургского лейтенанта, который мог спорить, горячиться или доказывать свою правоту.

За последние месяцы, когда остров захлебывался в крови, когда Дмитрию пришлось взять на себя абсолютную, диктаторскую власть, чтобы племя выжило… Когда его собственным рукам приходилось вершить суд и безжалостно казнить предателей на глазах у всех — вот тогда в горниле этой ответственности и выковался новый человек. Человек, чьи приказы не обсуждались.

Дима Муа смотрел на священника взглядом абсолютного монарха, и Сергий, побледнев, медленно опустил глаза, понимая, что спор окончен.

И только немногие — самые близкие, те, кто стоял с ним в одном строю, — знали правду. Может только лишь ОНА.

Вся эта показная, почти театральная жестокость, леденящие кровь расправы над предателями и железная, не терпящая возражений воля… все это было лишь мучительной ломкой. Внешне мужественный, закаленный морем характер лейтенанта на поверку оказался недостаточно жестким для той мясорубки, в которую он угодил. Ему приходилось ломать себя каждый день, вытравливать из души остатки гуманизма. И мало кто догадывался, что каждый вынесенный им смертный приговор, каждый безжалостный приказ преследовал лишь одну цель — сохранить племя. Выиграть время. Заставить обезумевших от крови недругов соблюдать хоть какие-то, пусть даже не произнесенные вслух, но незримо существующие законы войны.

А война была страшной. С одной стороны — внутри племени. Многие имели старые обиды, не позволяющие жить вместе и создавать новое общество.

Ну а с другой стороны — это люди Мартына Петровича Шпанберга, высадившиеся на берег, забравшего власть у Овцына. Сперва они лютовали от безнаказанности, огнем и мечом выжигая прибрежные деревни. А потом… потом они начали лютовать от животного страха.

Дима Муа и его воины показали пришельцам, что этот остров — не покорная колония, что это такие же люди русские, как и другие, что с ними нельзя силой, только силой. Они продемонстрировали, что умеют не просто защищаться, но и крайне эффективно, почти искусно умерщвлять людей.

Даже внутри мощных фортов, которые русские методично возводили, вгрызаясь вглубь острова, не было спасения. Ни один частокол, ни один каменный бастион не гарантировал, что в темноте часовой не получит в шею бесшумную отравленную стрелу. Местные воины, словно тени, находили немыслимые лазейки в обороне. Они бесшумно перемахивали через высокие стены, таились в тенях пороховых погребов, резали спящих солдат и растворялись в джунглях до того, как поднималась тревога.

Конечно, их убивали. Но гавайские воины, принявшие новые правила игры, дали священный зарок — не сдаваться живыми. Если побег был невозможен, они маниакально, без секундного колебания перерезали себе горло железными ножами. Ножами крайне дурной, грубой выделки, которые оставляли рваные раны, но делали свое дело. И самое горькое для Дмитрия было то, что ковать это примитивное, но смертоносное железо научил их именно он.

— Все, моя душа. Я больше не могу стоять рядом с тобой, — хрипло, словно глотая битое стекло, произнес Дима Муа, а по-русски — Дмитрий Леонтьевич. — Я становлюсь слабым. А мне нужно слишком много сил для того, что я должен сделать.

— Я тебя никогда не забуду, — сказала она и добавила: — я тебя никогда не увижу.

— Ну же! Ты сильная. А Господь… его пути неисповедимы. Молитесь Христу, он поможет во всем.

Он наклонился и поцеловал свою жену. Свою яростную воительницу, которая еще недавно могла броситься с копьем на мушкеты, а теперь превратилась в маниакально осторожную мать. Она берегла себя, прислушивалась к каждому его слову о том, как нужно сохранять плод, как правильно питаться, чтобы выносить дитя, бившееся под ее сердцем.

Он не выдержал и снова заглянул в ее глаза. Темные, бездонные, полные вековой печали. Они манили, гипнотизировали, умоляли остаться. Она все понимала. Знала, что он идет на верную смерть, и знала, что удержать его нельзя.

С нечеловеческим усилием воли Дмитрий заставил себя отвернуться, разрывая этот мистический, сводящий с ума зрительный контакт со своей любимой — обвенчанной с ним по всем канонам православной церкви.

Вокруг них, в плотном кольце, застыли лучшие люди племени. Не только свирепые воины в боевой раскраске, но и ремесленники, строители каноэ, жрецы. Новый вождь, чья бледная, обгоревшая на солнце кожа так сильно выделялась на фоне их бронзовых тел, стал для этого многочисленного, объединенного народа кем-то большим, чем просто лидер. Все они знали, куда и зачем он идет. Все понимали, что он приносит себя в жертву ради их будущего. Ради их детей.

— Я тут… написал письмо Шпанбергу. Передай его обязательно. — К Дмитрию приблизился отец Сергий, протягивая сложенный вчетверо лист бумаги. Руки священника дрожали. — Может, хоть что-то христианское всколыхнется в его огрубевшей душе. Люди устали от крови. Но этих воинов загнать в крепости как крепостных крестьян, сделать из них рабов не выйдет… Ты сам это понимаешь. Останется только одно — истребить этих детей Божьих, заблудших в своих мыслях, но уже ищущих правильный путь к Спасению.

Сергий смотрел на Дмитрия с отчаянной надеждой. Священник не считал Овцына святым, но в глубине души искренне называл праведником. Даже не взирая на кровь, что пришлось пролить Дмитрию Леонтьевичу, устраняя всякие поползновения разных групп к отделению из единого общества островитян.

Когда Сергий понял истинный характер гавайцев, их чаяния, когда осознал, что они, как дети, жестокие и чистые одновременно, которых можно направлять словом и делом — и тогда они платят за добро такой преданностью, что за нее не страшно умереть… В этой любви к острову Сергий мог соперничать только с самим Дмитрием.

— Отец Сергий, берегите их, — тихо, но твердо ответил Овцын, пряча письмо за пазуху. — Я не думаю, что Шпанберг настолько жестокосерден и лишен офицерской чести, чтобы нарушить ту клятву, которую он произнес перед строем своих же солдат, когда призывал меня сделать, что я собираюсь.