Регистрация

11

Сухими оказались ее котлеты, но Максим не стал их ругать, а давился ими послушно: такова уж была цена примирения. И разговоры все лились пустые, светские — сначала апдейт по цифрам поваленных ураганом деревьев и придавленных ими людей, потом планы на выходные, потом отпускные фантазии, и так дальше они танцевали вокруг промоины, которая у них в кухне вчера вечером образовалась, вокруг черного провала без дна.

И то, как Марина старательно его вела в этом танце подальше от краешка, заставляло Максима все время об этой черной дыре вспоминать. Ульяна все сидела у себя в комнате, но он не хотел спрашивать про нее, не хотел призывать ее в кухню. Пусть как будто сегодня это не сегодня было, а позавчера, до ее приезда в их жизнь.

Но вот все котлеты были пережеваны, вот забрала Марина у него пустые тарелки, вот принялась загружать посудомоечную машину аккуратно, не грохоча — и вот от нее, не оборачиваясь к Максиму, она сказала:

— Ты представляешь? У Ульяны в госпитале вымогают взятку.

Он помолчал, а Марина все ставила тарелки, ставила: аккуратно, большие отдельно, маленькие отдельно, кружки в верхнюю секцию, вилки-ножи в специальную корзиночку. И, хотя виски уже взял Максима к себе на ручки, уже начал его ласково качать-баюкать, он через накатывающую сладкую дремоту увидел сначала одну железную детальку, из которой Марина предполагала скрутить вечерний разговор, потом другую, а потом третью.

— Представляю, — хмыкнул он. — Как-то примерно так я себе все это и представляю.

Стало свинчиваться в понятную конструкцию все это: и виски, и котлетки, и разговоры ни о чем, все эти предварительные ласки; начала проглядываться сочиненная Мариночкой драматургия вечера. Стали края ямы осыпаться, как ловушка муравьиного льва. Максим отодвинул бокал.

— И сколько просят?

Первое чувство было такое: торжество. Торжество от того, что он оказался прав — и вчера, и вообще. Заманивают, перемалывают, калечат, а лечить соглашаются только за деньги — за те же деньги, которыми и соблазняли. Не откажешь в изяществе. Почти безотходно — только отрезанные руки-ноги на помойку. Вот тебе и точка во вчерашнем споре, жизнь сама поставила.

— Миллион. А у нее денег всего осталось двадцать шесть тысяч.

Что просят не у Ульяны, а у них с Мариной, Максим понял сразу. Конечно, сначала прижало — чисто рефлекторно, такой просто спазм малодушия случился, но Максим его, едва успев его в себе услышать, переборол. Он тех, кто был его слабее, жалел — и часто жалел деятельно. Деньги были немаленькие, но для них не последние. Вдохнул, выдохнул, разжал кулак.

— За что? За операцию? — спросил он. — За реабилитацию?

Ее еще можно было пожалеть, Ульяну. Можно было простить ее. И именно потому что государство ее пыталось расплющить, все у нее отобрать, и нужно было протянуть ей руку, вытащить из-под катка. Он вспомнил, как почти сумел полюбить ее вчера, до перепалки из-за телевизора. И ладно с ним, с миллионом. Ну, миллион. Десятка евро, чуть больше. Можно дать, и ничего взамен просить не надо — просить чего-то в ответ мелочно, недостойно. Должны же мы чем-то от них отличаться, в конце-концов.

— Это не за лечение. Ее не расписывают без взятки.

— Что?

— Отказываются регистрировать брак.

Его это озадачило: с какой стати вдруг за брак миллион? Нерыночная была какая-то цена. За жизнь можно столько просить, а за свадьбу?

Марина наконец повернулась к нему лицом — отрешенным. Максим хмурился, но подсказок не спрашивал. А она ждала, что он сам поймет.

— Он плохой совсем, может умереть, — продолжила она все-таки. — Хотя у нее вообще-то есть право в тот же день, как подались, зарегистрироваться. Для участников СВО такой закон есть...

— Прости, что? — Максима обожгло это прямо. — СВО? «Эс-вэ-о»? Мы это так тоже теперь будем называть, да?

— Не придирайся, Максим. Это их юридическая формулировка... Ну как ты хочешь, чтобы я сказала? Участники военных действий?

— Это не юридическая формулировка, Марина. Это пропагандистская формулировка. Мы же с тобой обсуждали это, ты не помнишь? И не раз.

— Я помню, — она закатила глаза. — Я помню, да. Что они нас принуждают называть это «СВО», потому что через язык программируют сознание... Разрешают обсуждать это только в установленных ими терминах... Заставляют принять это... Маркируют нас... Делят на своих и на чужих... Проверяют на лояльность. Потому что, если мы соглашаемся называть войну «СВО», то мы как будто уже принимаем ее нормальность. Так? Все правильно? Максим, можно ты дашь мне досказать?

— Я дам тебе досказать, если ты будешь называть войну войной.

— Хорошо. Участники войны.

— Спасибо, — цыкнул Максим.

— Ну и вот... Ей вчера отказали, сослались на занятость, а сегодня уже взятку требуют. Просто вымогатели какие-то! — Марина поглядела на него ищуще.

И вот тут дошло, дошло и накрыло. Все проявилось. Был у него в детстве случай, когда родители его в кукольный театр привели, в Образцова. И в какой-то момент свет так неловко упал, что у марионеток все лески блеснули.

Максим поковырял ранку на скатерти, пытаясь себя удержать, пытаясь не сорваться во вчерашнее. Не получилось.

— А! — протянул он. — Так она жениться сюда, что ли, приехала?

— А что тут такого? Она беременна, Максим! Приехала, да. А что ей остается делать?

— Понятно.

Он взял стакан, отхлебнул. Ледышка мелко звенела о стекло. Рука дрожит, понял Максим.

— То есть, это в гробовых все дело?

— Максим...

— Ну ты красиво все это обставила, Мариночка.

— Неправда! Я тебе все честно, Максим! Ты же знаешь, я ненавижу манипуляции...

— Ладно. Ладно, неважно.

— Нет уж, давай. Я могла бы, между прочим, сама пойти и снять, со своего счета. Но я решила, что это будет нечестно... Неправильно. Такие решения мы должны вместе...

— Вот именно! — заорал он. — Вот именно! Такие решения! Ты меня втягиваешь! Она тебя втянула, а ты втягиваешь меня!

— Максим. Речь не идет о том, чтобы вообще ей это... Мы бы просто дали ей взаймы... И она потом вернула бы нам все, как только смогла... — Марина запиналась.

— Да без разницы! Не в этом же дело! Ей давать, на это, а потом у нее же и забирать? Из этих ее гробовых?!

— Он вскочил.