Регистрация

— Я не хочу! Я не буду в этом принимать никакого участия, ты слышишь?! Хватит пялиться! Я всю, всю свою жизнь еле-еле, ты сама знаешь, с каким трудом выстроил, организовал так, чтобы не замазаться в этой гнуси! И ты мне предлагаешь — что?! Дать взятку, чтобы эта твоя цаца могла получить гробовые за своего жениха?! Нет, Мариночка! Нет! Ни мы с нашего счета, ни ты со своего! Нет, нет и нет! Я отказываюсь в этом участвовать! Ясно? И этот разговор окончен!

— Она беременна! Беременна, Максим! Ей нужны эти деньги! Как она будет воспитывать ребенка?!

— Беременна?! А ты уверена, что она вообще беременна?

— Максим...

— А что?! Я вот лично ничему уже не удивлюсь!

— Остановись, я тебя прошу. Давай хоть дверь прикроем...

Но было поздно. В проеме стояла Ульяна. Лицо у нее было белое. Руки скрещены на груди.

— Вам УЗИ, что ли, показать? — проговорила она. — А, дядь Максим?

— Да не надо мне твоего УЗИ! Причем тут УЗИ вообще!

Максима на секунду стыдом ошпарило, а потом сразу злой радостью, что вскроется уже хотя бы этот нарыв.

— А что тут вообще причем? — мертво сказала Ульяна.

— Послушай-ка, Ульяночка... Я не хотел тебе этого всего говорить... Может быть, Марина действительно права, и ты тут просто жертва обстоятельств...

— Да вы говорите-говорите, че уж там.

Она шагнула в кухню, уперлась в Максима — того же роста, что и он. Костлявая, бледная, глаза углями, желваки ходят. Максима оттолкнуло от нее, как от магнита с тем же полюсом.

— Ты же не можешь не понимать, что это за деньги.

— И что это за деньги?

— А то. Это деньги за убийство людей. За убийство украинцев. Вот ты эти деньги себе хочешь забрать.

— Максим, пожалуйста! Ну опять ты на броневик полез...

— Я никуда не полез, Марина!

— Это война, Максим! Там две стороны воюют! Все стреляют друг в друга! Это не так просто, как ты описываешь... Они тоже там в нас стреляют... Там все жертвы...

— В нас? В кого это — в нас?

— А вот в нас, — ответила Ульяна. — В наших.

— Секундочку. В нас? Вот мы, тут, дома. И в нас не стреляют. Потому что мы не стреляем в них. Потому что мы не хотим никого убивать. А эти деньги — именно за убийство! Я это говорил и говорю! И вот она хочет их присвоить! Наследство такое, понимаешь?!

— И что? — холодно сказала Ульяна.

— Как — что? — опешил Максим.

— И что, что наследство? Я ему сына рожу. Ну наследство, да.

— Такое вот наследство?!

— Какое есть.

— Что ты несешь?! Ты вообще понимаешь, что ты несешь?! Все, отвали! Отстань от нас! Иди в банк, я не знаю, бери кредит, и вот из этих денег плати за что хочешь! Это твое дело, а нас не впутывай!

— Да кто мне кредит-то даст... Вы че, издеваетесь, что ли?

— Я не знаю! Я не хочу знать! Это меня не касается и не должно касаться!

— Если вам денег жалко, так бы и сказали, — улыбнулась Ульяна.

Максим сделал шаг обратно — почти прижался к ней. Его трясло, голос от бешенства срывался в сипение.

— Ты у нас в доме, у меня в доме живешь, и ты такое мне говоришь?! Ты за гробовыми сюда приперлась! Ты его хоронить примчала, своего Сашу! За деньгами, за бабками, за баблосиком! За шестью миллионами, или сколько там, на которые он там людей настрелял! За призовыми! Чтобы тебе тоже перепало! Тебя саму-то от себя не тошнит?! Я даже не знаю уже, кто из вас двоих хуже — он или ты!

— Максим! Зачем ты на личности... Максим!

Марина заплакала, но от ее слез Максим только еще больше взбеленился — его этими слезами хотели растворить, хотели ему вину впрыснуть, чтобы у него внутри размякло; а он, загнанный в угол, сейчас и ударить ее в себе чувствовал силу. И желание.

— И ты еще у меня, у меня на это просишь! Вот что он недополучил за тех, кого не успел убить — ты это хочешь у государства забрать, и еще чтобы мы тебе с этим помогли, так?

Маринины слезы тут ничего не решали, ничего не давали. Он хотел, чтобы она тоже зарыдала, Ульяна. Может, тогда бы ему полегчало чуть-чуть. Тогда бы он перестал ее ненавидеть. Тогда бы хоть горло разжалось.

Они там так в кухне кричали, что не пришлось даже особо подслушивать. Терпела-терпела — и не вытерпела. Как обычно, короче.

Ну и вот он перед ней стоял, брызгался в нее слюнями, а Ульяна имела ответ наготове, хороший, крепкий и тяжелый, как кастет, ответ. Она только держала пока руку с этим кастетом в кармане, ждала: он остановится или нет, как его тетя Марина просила?

И сейчас все, что он ей швырял в лицо, не долетало. Ничего там нового не было. Даже и хорошо это было все услышать, лучше от дяди Максима, чем от себя самой. Он весь вспотел, так старался, а Ульяна сберегла злость. В ней радость поднималась со дна, темная. Если б он сдал назад, то и она бы сдала. Но он не захотел, так что и она не захотела. И теперь вот, когда дядя Максим ей все эти внутренности свои вывалил, она не поморщилась даже. Высказала ему все четенько.

— Саша не за этим поехал. Я вам говорила, вы не услышали. Потому что про бабосики — это вы тут, дядь Максим. Саша туда поехал, потому что ему мать сказала. Потому что так надо было. Долг, слышали слово? Стране надо. Что, думаете, он не понимал, что там всякое может? Понимал. И не зассал. В отличие от вашего Кирюшеньки.

Ну и сразу — чем он там надулся, чем хотел ей ответить — все обратно проглотил. А Ульяна, которая себя весь день чувствовала бессильной, в этом кастете в кармане почувствовала ту самую нужную приятную тяжесть, которой ей так не хватало. Без которой ее мотало.

— Что ты имеешь в виду?

— А то и имею. Он-то вот у вас повестку получил, что сделал? Сдристнул, вот что. В Грузию свою. Думаете, я не знаю?

— Да какое тебе дело... И какая вообще разница?! — запыхтел он.

— Прямое, вот какое. Вы тут это все мне — что правильно, что неправильно... А че, правильно это, что мой Саша без ног валяется, неизвестно, выкарабкается еще или нет, а если и выкарабкается, все равно колясочником будет пожизненно! А ваш Кирюшенька вон шляется, отплясывает в клубешниках своих, тусит, бухает ночи напролет... Телок клеит. Это что, честно?

— Что за бред...

— А его, между прочим, призвали, в отличие от Саши! Может, это он за вашего Кирюшу пошел...

— Ульяночка ... — скользко схватила ее за руку тетя Марина, но Ульяна ее руку скинула.

— Да что такого-то?! — опомнился дядя Максим. — Кирилл сделал свой выбор! Сделал выбор не участвовать в этой войне, в этой бойне! И мы еще из-за этого должны себя теперь чувствовать виноватыми, что ли? И, между прочим — все повестки за тот год уже давно уже отменили...