Регистрация

Этому НЭП нас, что ли, научил тому, что семь тучных коров непременно будут забиты, спрашивал у себя Максим. Или это революция, которая все накопления в стране реквизировала? Или это еще дореволюционный у нас комплекс какой-то, убежденность в том, что мы самой историей обречены на страдания? Православный мазохизм? Или это от Ивана Грозного, который опричников запускал зарвавшихся бояр потрошить? Но вот ему лично, лично Максиму-то — какое дело до Ивана Грозного? Тут же должно быть на своем опыте замешанное чувство... Откуда тут ноги растут? Из бабушкиных рассказов о голодных военных годах? Из детских воспоминаний, как с родителями за колбасой в суточных очередях стоял, потому что сервелата давали только одну палку в руки, так что Максимовы ручонки были не лишними? Ах, колбаса-колбаса, священный символ... Когда можно стало сколько угодно колбасы в одни руки, мы от счастья просто обезумели, и стали эту бесконечную колбасу жрать. Потребительская булимия, до рвоты. По себе помнил — плееры, видеомагнитофоны, плазмы, телефоны обязательно чтобы последние, машины немецкие, еще, еще, больше, быстрей, пока все не отобрали.

И чем больше набивали брюхо, тем трудней становилось дышать. Тем явственней и грозней маячило впереди очередное обнуление цикла, которое неизвестно чем будет на сей раз вызвано, но которого точно никак и никому не избежать. Все будет отобрано, все сгорит в вечном огне. Такое вот копилось в воздухе предчувствие — необъяснимое и неопровержимое. Как сказал классик — «Немцы делают вещи, мы ебашим трагизм».

Ну а вот все угрозы ядерной войной малохольному Западу по зомбоящику? Все эти ракетные учения, испытания, это вот что? Они ведь смакуют это, им это самим нравится. Это они только думают, что они ядеркой бряцают, чтобы Европу с ее рациональным мышлением запугать, они только думают, что просто симулируют безумие, вон как у Шаламова на зоне блатные доходяги визжат, размахивая бритвой и себя же ею калеча, чтобы нагнать страху на арестантов крупней и сильнее них. А на самом деле их тоже Апокалипсис завораживает. Достигли, бедолаги, пределов материальной экспансии, осознали, что исчерпали этот мир, и теперь готовы его обнулить, лишь бы вместе с ним и самим сгореть — потому что их от самих себя нестерпимо тошнит. Экзистенциальный ужас. Суицидальный синдром. Эсхатологический угар.

Хорошо сформулировал, сукин сын. Максим глянул на себя в зеркало.

Все равно стояло.

По «Орфею» играл Бетховен; ехал бы Кирюха на пассажирском, сказал бы: нормально так под картинку залетело, спасибо. Хотя до дома и втрое дольше обычного добирался, под такой саундтрек в целом даже славно вышло. Умничать Максим умничал, а Апокалипсис ему тоже был в целом симпатичен. Плоть от плоти народа, так сказать.

Когда парковался, набрал Марине, сообщил; где-то там зашкворчали уютно азбучные котлетки, ожидая, пока Максим поднимется в лифте, умоет руки и прошествует в кухню.

У Ульяны было закрыто, из-под двери бил клин света. Ну, пусть там сидит. Чуть-чуть только в Максиме бултыхалось к ней вины, как в винной бутылке — осадка, и то исключительно из-за собственной толстокожести относительно ее беременности. Но эту вину легко было отогнать — просто вспомнить, как она своего головореза защищала. Как овчарка.

Марина ждала на кухне. Он поцеловал ее в щеку — щека была натянута. Может быть, со вчерашнего еще не улеглось.

— Ну как там? Кошмар?

— Тьма окутала обожаемый прокуратором город, — пошутил Максим.

— Бедняга. Сколько ехал? Три часа? Будешь? — она дотронулась до бутылки с виски.

— Давай.

Марина налила ему на два пальца, положила льдинку. Максим сделал большой глоток: дом, милый дом. Так ведь?