Страница 73 из 161
После долгих переговоров с руководством резиденции отец Антонио настоял на том, чтобы Мигеля внесли в список на рождественскую поездку в знаменитый монастырь Монтсеррат, несмотря на то, что подобного поощрения удостаивались исключительно лишь те ученики, которые добивались за год отличных результатов по всем предметам. Но падре был непреклонен, и волшебное пение хора мальчиков в базилике монастыря Монтсеррат перевернуло Мигелю всю душу. Из этой поездки он вернулся в Мадрид совершенно другим человеком. Человеком, у которого появилась мечта. С тех пор он ждал уроков музыки, как манны небесной, часами теперь изучал нотную грамоту, разбирал музыкальные произведения, штудировал биографии великих композиторов и музыкантов.
Впервые за многие годы работы приюта он стал единственным, кто ушел в четырнадцать лет из резиденции «Королевы Изабеллы Кастильской» не в военное, а в музыкальное училище. Он запомнил на всю жизнь, как в один из дней перед выпуском его пригласили в кабинет директора интерната синьора Дельгадо. Там же оказался и отец Антонио, стоявший с загадочной улыбкой в углу, слева от стола директора и словно что-то пряча за спиной. Что именно — Мигель не разглядел: в кабинете царил полумрак, да и сам он слишком нервничал, ожидая разноса от директора за очередные провалы в учебе по точным наукам, которые мальчик запустил совершенно, — и все это перед самым выпуском из интерната.
«А-а, Перес Хименес? Тот самый? — строго произнес директор сидя за столом, на котором высилась груда личных дел и аттестатов, сурово глядя на растерявшегося мальчика поверх очков. — Наслышан, наслышан.. Отец Антонио отзывается о вас очень высоко. Чего, увы, не могу сказать о других ваших наставниках, молодой человек.. Да и с другими учениками у вас отношения, насколько я понимаю, за все годы так и не сложились. А ведь мы прочили вам выдающуюся военную карьеру! — После паузы голос директора неожиданно смягчился: — Ну что же, бывают и исключения. Не всем же быть великими полководцами. Испании нужны и великие музыканты! И еще неизвестно, что важнее.. — Синьор Дельгадо вдруг снял очки, бросил их на груду бумаг и вышел из-за стола поближе к ученику. Впервые рассмотрев директора как следует вблизи, Мигель вдруг увидел перед собой старого и очень уставшего человека с добрыми глазами. Директор положил руку на плечо юноше. — Вы лучший ученик в области музыкальных наук, Хименес: у вас есть слух, талант, трудолюбие, потрясающая память и даже, как мне сказали, явно выраженная склонность к композиции. Отец Антонио даже считает, что вы сможете стать чуть ли не вторым Хоакином Родриго! Ну что же.. Время покажет! А пока мы приняли решение рекомендовать вас в музыкальное училище при Мадридской Академии Искусств по классу гитары. И чтобы вы вспоминали ваши годы, проведенные в нашей резиденции с теплотой, мы дарим вам вашу первую гитару! — здесь директор взмахнул рукой в сторону священника и произнес: — Падре, прошу вас!»
Когда священник, улыбаясь, вручил Мигелю его первый собственный инструмент, мальчик, обняв гитару, разрыдался от счастья.
Последующие несколько лет, проведенные в напряженных музыкальных трудах, пролетели для юноши незаметно. Мигель с блеском закончил музыкальное училище, войдя в тройку лучших учеников, а затем и консерваторию. В последующие пять лет он завоевал себе репутацию прекрасного музыканта, регулярно занимая призовые места на таких престижных состязаниях гитаристов, как конкурсы имени Франсиско Тарреги в Беникасиме, Хулиана Аркаса в Альмерии, «Норба Цезарина» в Касересе и Фернандо Сора в Риме. Он начал давать концерты, объездил всю Испанию, побывал в Италии, Германии, Австрии и Португалии. Вскоре его искусству уже рукоплескали в двадцати странах мира, — казалось бы, его мечта сбылась. Но в душе молодого музыканта все время жила, копилась и терзала его неудовлетворенность собой.
«Что мне все эти конкурсы? — порой думал он с тоской во время очередного переезда по Европе, следя за тем, как быстро меняются пейзажи за окном скорого поезда. — Какой смысл в них? Ни на одном мне не удалось стать лучшим, завоевать первое место. Все время находился кто-то, кому везло больше. Почему так? Сколько лет я тружусь, как проклятый, по четырнадцать — шестнадцать часов в сутки, ем и сплю на ходу, но выше второго места мне еще ни разу не удалось подняться.. Третье, четвертое место, — я уже так привык к этому, что и не жду ничего другого. Может быть, мне попросту не дано?»
Исполнительскому мастерству он учился у лучших музыкантов Испании: занимался у Пухоля и брал мастер-классы у ближайших учеников самого Сеговии. Те признавали за юношей безусловный талант, хоть и не считали его выдающимся. Его исполнительский класс признавался достаточно высоким, но не очень стабильным и без гениальных озарений. Однажды Мигель услышал, как за спиной педагоги обсуждали его игру: «Он прекрасно понимает и чувствует музыку, но в последнее время побольше уверенности ему бы не помешало: то контрапункту не достает четкости, а в быстрых пассажах хочется больше чистоты. А это, хоть и редкое, но обидное дребезжание в басах — для музыканта его-то уровня! Порой все безупречно, а порой игра очень неровная и портит все впечатление. Не понимаю, почему он не может взять себя в руки? Это уже не проблемы с техникой, это нервы чистой воды!» «Согласен. Странно, очень странно. Ведь он первоклассный музыкант, и я не вижу причины так нервничать!».
Но причина была. И очень серьезная. После того, как на смену Франко в Испании пришла конституционная монархия, и молодой король Хуан Карлос всерьез взялся за возрождение демократических институтов, когда СМИ стали регулярно печатать материалы о режиме Франко, ранее находившееся под грифом «Секретно», разоблачая видных политических и государственных деятелей, связанных с фашистской диктатурой, в душе музыканта поселилось беспокойство. Достигнув совершеннолетия, и позднее, в свои уже более зрелые годы, Мигель Хименес сделал все, чтобы прошлое его семьи осталось под замком, и вездесущие журналисты не докопались бы до фактов, которые cмогли бы бросить тень на него самого: шутка ли, его отец, ветеран Фаланги, служил в СС! И это после бомбежки Герники, которую испанцы не забыли, после всех зверств, что творили эсэсовцы на оккупированных территориях.. Выходя на сцену в разных странах, Мигель внутренне сжимался от страха, ожидая, что сейчас вместо аплодисментов вдруг услышит свист, улюлюканье и гневные выкрики: «Вон отсюда! Сын нациста! Будь ты проклят!».