Коронация

Проект был тот самый, внесённый в марте. С первого января следующего года империал, не меняя веса и пробы, считается в пятнадцать рублей, полуимпериал — в семь с полтиною; Государственный банк разменивает кредитные билеты на золото в этом отношении; выпуск билетов остаётся за ним одним и ограничивается приложенным правилом запаса. То, что уже полгода делалось по курсу и по частным разрешениям, становилось законом для всей империи.

— Назовите цену ещё раз, — сказал я.

Витте назвал.

После подписи сорок с лишним тысяч пудов перестают даже по праву быть запасом казны, который можно однажды взять на железную дорогу, войну или хлеб, и становятся обещанием всякому, у кого в руке кредитный билет. Заёмщики Дворянского банка будут отдавать твёрже, чем брали; отсрочка смягчит удар, но не отменит его. Хлебный вывозчик лишится разменной надбавки и назовёт это разорением торговли. А при настоящем недороде выбирать всё равно придётся между разменом и хлебом, и если будет выбран хлеб, остановка пойдёт не тихим циркуляром: понадобится новый указ, напечатанный для всех, и отставка министра финансов.

— Всё так? — спросил он.

— Всё.

Я вернул ему поимённый список.

— Оставьте при деле. Для решения мне нужны мнения. Для мести понадобились бы имена.

На обложке мемории я написал Государственной канцелярии: мнение меньшинства принять, именной указ изготовить нынче же, введение назначить с первого января 1897 года.

Витте прочёл распоряжение один раз.

— Я рассчитывал на первое октября, — сказал он.

— До нынешнего дня я тоже.

К шестому часу из Государственной канцелярии принесли указ. Он начинался с того, что государь рассмотрел состоявшиеся в Совете разные мнения, и кончался тремя статьями проекта: пятнадцать рублей, семь с полтиною, размен и правило выпуска. Я прочёл его с меморией рядом и подписал.

До этой подписи реформа могла умереть оттого, что никто больше не положит следующей бумаги. После неё Витте ещё мог остановить введение по данному ему праву, а отменять самый закон пришлось бы другим указом, с другою датой и снова с моей подписью.

Указ с пятью поверочными листами ушёл в Сенат. Мемория и поимённый список вернулись в дело Государственного совета; у меня списка не осталось.

Двадцать второго с утра мне подали несколько бумаг, и я привожу их в том порядке, в каком они лежали.

Первая была из Порховского уезда Псковской губернии.

Второе училище в Заречье, о котором говорено было в марте, открыто не будет: подрядчик не поспел с печью, и печь эта, сложенная в апреле на глиняном растворе, сохнет и будет сохнуть до августа, а торопить её нельзя, ибо мокрая печь трескается на первом огне. Открытие переносится на сентябрь нынешнего года. Уездная управа просит извинения.

Вторая была из восьмого уезда — того самого, который в марте один из восьми умолчал о печах и получил за это счётчика.

Счётчик прислал первое своё донесение. В нём стояло, что за апрель и май по уезду протоплено сорок одно училище из сорока трёх, что в двух не топлено за отсутствием дров, что дрова эти числятся отпущенными, и что он, счётчик, пошёл смотреть, где они, и покамест не нашёл.

Я прочёл это дважды и велел ответить коротко: ищите дальше, доносите.

Третья бумага была о том, что в Москве в этот день, в присутствии министра иностранных дел, министра финансов и чрезвычайного посла богдыхана, подписан союзный договор.

Меня в Москве в этот день не было.

Двадцать второго мы с Аликс были в Троице-Сергиевой лавре, куда приехали к одиннадцати часам.

Покров на раку возлагали вдвоём. Он тяжёлый и неудобен тем, что его надо держать за края и опускать ровно, не роняя середины, и нам показали, как это делается, но показали быстро, и мы всё равно опустили криво, и монах поправил после нас, сделав это так, будто поправляет нечто своё и к нам не относящееся.

После водили по ризнице и по скиту.

В ризнице показывали вещи, которым по четыреста и по пятьсот лет, и всякую вещь называли и говорили, кто и когда её вкладывал. Аликс слушала внимательнее меня и спрашивала, и монах, водивший нас, отвечал ей охотнее, потому что она спрашивала о том, из чего сделано, а я — о том, сколько стоило.

В скиту было тихо и пусто, и оттуда видно поле и дальний лес.

Она сказала мне там одну вещь, которую я здесь запишу, хотя относится она не к этому дню.

— Ты весь май говорил со мною так, как говоришь со Свешниковым.

— Как?

— Коротко и по существу. Свешников этому рад.

Вернулись мы поздно, и уже в Москве мне подали депешу о подписании.

Бумагу, которою Россия связала себя на Дальнем Востоке, подписывали в те самые часы, когда я держал за край покров и опускал его криво.

Так было условлено заранее, и подписывать её мне не полагалось: договор подписывают министры. Но помню я тот день по лавре, а не по договору, и когда меня после спрашивали, где я был двадцать второго мая, я отвечал, что в лавре, и это была правда, и всякий раз мне было в этом ответе неловко.

Текст я прочёл двадцать третьего.

Преамбула и шесть статей, на китайском и на французском, и французский признан определяющим.

Статья первая:

«Всякое нападение Японии как на русскую территорию в Восточной Азии, так и на территории Китая или Кореи будет рассматриваться как повод к немедленному применению настоящего договора».

Статья вторая: по вступлении в совместные действия ни одна сторона не может заключить мира без согласия другой.

Я прочёл это и вспомнил апрель девяносто пятого года.

Тогда, в этом самом кабинете, Лобанов-Ростовский развернул походную карту и показал мне полуостров с незамерзающей гаванью, и я спросил его, чего это будет стоить, если японцы уступят.

Он ответил: ничего.

Он отвечал на вопрос, который я задал. Вопрос я задал неверно: я спросил, чего будет стоить уступка, а следовало спросить, чем мы за неё расплатимся и когда.

Ответ был получен через тринадцать месяцев и умещается в первой статье.

Всякое нападение Японии на Корею есть повод к немедленному применению.

Корея не наша. Корея нам не нужна. И с нынешнего дня всякий японский солдат, вошедший в Корею, будет входить в неё против нас.

Двадцать шестого на Ходынском поле был парад войскам коронационного отряда, и я его принимал.

Стояли ровно, прошли хорошо, и мне после сказали, что в строю было более пятидесяти тысяч человек.