Коронация

Глава 27 Восемнадцатое мая

Меня разбудили в четыре, как я и велел, но я не спал и до того.

В Петровском дворце, куда мы переехали накануне вечером, окна моей комнаты выходят на шоссе, а за шоссе поле, и всю ночь оттуда шёл звук, который я не умею назвать точнее, чем сказав, что это очень много негромких звуков, наложенных один на другой так плотно, что отдельные перестают различаться: голоса, скрип телег, детский плач, гармоника где-то далеко, стук, чей-то смех, лошадь, — и всё это стояло ровно и не менялось часами, как стоит вода в пруду, у которой не видно течения, покуда не бросишь щепку.

Донесения шли всю ночь, и шли по журналу, с часом и с именем.

Я велел подавать их мне все, без разбора, и оттого читал за эту ночь и то, чего государю читать не полагается.

Девять часов сорок минут, Шеин: счёт по глазомеру вести перестаю, буду писать словами.

Одиннадцать часов, он же: телеги приехавших из деревень стоят на дальнем краю сплошь, между ними ходят разносчики с квасом и с лимонною водой в кувшинах, торгуют бойко.

Двенадцать часов десять минут, городовой Свиридов, третья часть: у второго прохода баба с двумя детьми, младшему года нет, отвёл в лагерную караулку, оставил у печки, доношу.

Час ночи, Шеин: люди сидят на траве семьями, закусывают и выпивают, многие спят. Поют в четырёх местах, и в двух местах поют одно и то же.

Половина второго, артельщик Пантелеев: у нас в буфете кто-то ночью сорвал доску с задней стенки и залез, взял два узелка, поймали свои же, отпустили, доску прибили, доношу.

Два часа, Шеин: подходят ещё.

В третьем он написал две строки. Первая — что масса густеет.

Вторая — что воды нет.

Это я узнал девятого ночью, когда мы считали бочки и вышло по неполному ведру на сто человек в час, и распорядиться было нечем: водопровода на поле нет, а бочка идёт от заставы час туда и час обратно, и сколько их ни наряди, разом на поле стоит столько, сколько поместится у проездов.

Пива тридцать тысяч вёдер. Мёду десять тысяч.

Воды — сколько привезут.

В половине четвёртого Свешников внёс бумагу и не стал класть на стол.

— Ваше величество. Это надо сейчас.

Отношение по Министерству двора. Подпись не графа — канцелярии.

Раздачу на Ходынском поле начать по прибытии высочайших особ, дабы начало её совпало с высочайшим присутствием.

То есть придержать.

— Когда писано?

— Семнадцатого днём.

— Кем?

— По церемониальной части.

Я велел узнать имя. Узнали к четырём. Про шесть часов он знал. Герольды читали при нём.

Но у него по своей части высочайший приезд назначен к одиннадцати, и он писал, глядя в свою часть.

— Отменить. Немедля. По всем восьми.

Свешников послал восьмерых нарочных в четыре часа три минуты.

Семь поспели.

Восьмой поехал туда, где смотритель стоял по росписи. Смотритель за ночь перешёл к другому концу линии.

Нарочный доехал до места в четверть пятого и смотрителя не нашёл: тот с полуночи стоял не там, где значился по росписи, а у крайних буфетов с северной стороны, и туда нарочный добрался к пяти.

К пяти толпа достигла крайней степени.

Мне писали об этом дважды, и во втором Шеин написал так: масса сковалась; нельзя пошевелить рукой, нельзя двинуться.

Я стоял у окна и слушал, как переменился звук.

Он перестал быть многосоставным. Все отдельные звуки из него ушли — ни гармоники, ни телег, ни детей, — и остался один, ровный и низкий, какой издаёт очень много людей, стоящих вплотную и дышащих.

Я слышал его двадцать минут.

Я не поехал.

Приезд государя на место, где делается дело, останавливает дело. Все, кто должен смотреть на поле, повернутся и станут смотреть на меня, и всякий, у кого есть распоряжение, будет ждать, не переменю ли я его.

Поле в тот час держали двенадцать человек, у которых были имена и графы.

В пять часов пятнадцать минут прорвало.

Прорвало у крайних северных буфетов.

Смотритель у крайних буфетов отмены к тому часу ещё не получил и держал раздачу. Народ перед ним стоял с ночи и знал про шесть часов, и в пятом часу там стало известно — как становится известно в толпе, безо всякого источника, — что у соседних мест уже дают. Проверить это человек, стоящий в массе, не может ничем. Часов у него нет.

И пошли.

Пошли не бегом и не с криком. Никто не бросался и никто не кричал. Задние двинулись на полшага, оттого что двинулись передние; передние двинулись оттого, что сзади надавили; надавили оттого, что задним показалось, будто передние пошли. В этой цепи нет ни одного человека, который решил бы идти.

Голос слышен на пять саженей. Шло полверсты.

Околоточный надзиратель Кузьмин стоял в тридцати саженях от крайнего буфета и видел, как масса тронулась.

Послать к своему приставу или бежать к смотрителю буфетов — то и другое заняло бы минут пять, из которых первые три уже были потрачены.

Он не сделал ни того ни другого.

В апреле, когда мы с дядей разбирали четырнадцать случаев, третьим у нас стоял: оцепление где-нибудь разомкнулось. Против него написано: решает Москва, и решает тот из шести служб, кто ближе, не дожидаясь своего начальства, и это записано особо.

Кузьмин был из городской полиции, а буфеты — двора.

Он влез на бочку и велел открыть.

Смотритель сказал, что не велено. Кузьмин ответил, что берёт на себя и что фамилия его Кузьмин, и велел записать час.

Было пять часов семнадцать минут.

Кузьмина я видел в тот же день, вечером, потому что велел его привезти.

Ему сорок один год, он двенадцать лет в должности. Фуражку он держал в руках и с порога не сходил, покуда я не велел подойти. Я спросил, отчего он влез на бочку, а не послал.

— Так ведь пока пошлёшь, ваше императорское величество.

— А приказ у вас был?

— Приказу не было. Была графа.

Я велел объяснить, что он под этим разумеет.

Что в апреле по частям разослали роспись, в которой четырнадцать случаев, и против всякого сказано, кто решает. Что роспись эту у них в части читали вслух дважды и один раз спрашивали. Что третий случай — оцепление разомкнулось — стоит в первой графе, а первая графа значит: решает тот, кто ближе, немедля, и доносит после.

— И что вы почувствовали, когда влезали?

Он подумал.

— Что доносить после, ваше императорское величество. Ежели бы надо было прежде донести, я бы не полез.

Я спросил, что он делал дальше, после бочки.