Коронация

Глава 26 Последняя партия

Пятнадцатого утром на столе лежали две бумаги об одной и той же партии, и обе были верны.

Первая — та, ночная: партия в двадцать пять тысяч узелков, назначенная к отправке на Ходынское поле, принята и разгружена в Хамовниках. Вторая пришла к девяти утра из Особого установления: роспись готовности по восьми местам, и против Ходынского поля в ней стояло, что назначенное доставлено полностью.

Свешников поднял обе и сличил, и объяснение нашлось за четверть часа.

Партию отправляли со склада двумя обозами. Первый ушёл на поле, второй — в Хамовники. Накладную писали одну на всю партию, ибо партия одна, и в накладной стояло место назначения — поле. Хамовниковский приёмщик расписался в приёмной квитанции за то, что принял, и число в квитанции поставил своё, действительное. Складской по накладной отметил всю партию отправленной на поле, и это тоже была правда: отправлял он её на поле.

Дальше квитанция пошла своим порядком в канцелярию, а роспись готовности составлялась по накладным, и накладная была старше.

— Стало быть, в Хамовниках лежит на тринадцать тысяч больше, чем им надобно.

— Так точно.

— А на поле недостаёт тринадцати тысяч, и на поле об этом не знают.

— На поле об этом не знают, ваше величество. У них по бумаге всё пришло.

Первое, что я сделал, — сосчитал, велика ли беда.

Узелок состоит из вещей известных и взвешенных: полфунта колбасы, сайка в фунт, вяземский пряник в треть фунта, мешок сластей в три четверти фунта — семьдесят два золотника, расписанных до последнего ореха, — да кружка эмалированная, да платок, в который всё это вяжут.

Выходит около трёх фунтов с осьмушкой на узелок.

Тринадцать тысяч узелков — тысяча пудов с небольшим.

Ломовая подвода берёт пятьдесят, шестьдесят пудов. Стало быть, вся недостача есть семнадцать возов, много двадцать.

Я сидел с этим числом и некоторое время не мог поверить, что оно верное, и велел пересчитать Свешникову отдельно, и он пересчитал и вышел на то же.

Семнадцать возов.

В Москве, по последнему счёту, около шестнадцати тысяч ломовых извозчиков, и у всякого номерной значок, и стоят они биржами по всему городу, и нанять семнадцать возов есть дело одного часа и полутора сотен рублей.

То есть перевозка тут решительно ни при чём.

Беда не в том, что тринадцати тысяч нет на поле. Беда в том, что по росписи они там есть.

Это значит, что на поле их не пересчитают. Пересчитывать то, что по бумаге пришло, не станет никто: приёмщик расписался, роспись сошлась, дело закрыто. Считать станут восемнадцатого, в шесть часов утра, и не в конторе, а при народе, — и обнаружится недостача не в графе, а у буфета, где кончилось раньше, чем у соседнего.

Я положил накладную и квитанцию рядом. На одном листе тринадцать тысяч узелков уже были на поле; на другом они лежали в Хамовниках. Оба листа были подписаны, оба говорили правду, и между ними оставалась полоса чистого стола шириною в ладонь.

— Прочитайте первую фразу слуха, Пётр Иванович.

Он прочёл: подарков на всех не хватит.

— Что ответит на это роспись?

— Что хватит, ваше величество. Заготовлено пятьсот тысяч, доставлено по назначению.

— А что ответит человек у буфета, где кончится прежде соседнего?

Свешников взял сперва накладную, потом квитанцию, положил одну поверх другой и поменял их местами. От этого тринадцать тысяч не перешли ни на шаг.

— Скажет, что у него не хватило.

— И солжёт?

Он снова посмотрел на оба листа.

— Нет, ваше величество. Не солжёт.

Я записал на полях: «Слух, сделавшийся правдой, не опровергается более ничем».

Под фразой я отметил число. Тринадцать тысяч из пятисот тысяч — две с половиной сотых доли с небольшим. На целом листе это выглядело малым: тринадцать против пятисот, семнадцать возов против шестнадцати тысяч ломовиков во всей Москве. У первого опустевшего буфета дроби уже не будет. Будет человек, простоявший ночь и услышавший от буфетчика одно слово: «кончилось». Этим словом мы сами подтвердим то, чего пять дней не решались опровергнуть на бумаге.

Свешников отодвинул листы, но не сложил их в одну стопку. Так они и остались лежать раздельно. Я положил карандаш между ними, поперёк чистой полосы стола.

В третьем часу приехал дядя, и я изложил ему дело от начала.

Он выслушал и предложил своё.

— Перекрыть заставы. Всех, кто идёт к Москве, поворачивать и объявлять, что праздник переносится на девятнадцатое. Сутки я вам выиграю.

— Чем перекроете?

— Казаками. Тремя сотнями по Тверской, Бутырской и Пресненской. И объявлять надо не мне, а вам, вашим именем, иначе поворачивать станут только тех, кто послушен.

— Что вы выигрываете за сутки?

— Всё. Перевозку, пересчёт по всем восьми местам, засыпку рва до конца, вторую смену на ночь. Ваши люди не поспевают на трое суток, ваше величество. Сутки — это трое суток без праздника посередине.

Мы просидели над ним час с четвертью, и я нашёл против него одно возражение.

— Дядя, чем мы объявим перенос?

Он не ответил.

Порядок раздачи объявляли герольдами, и объявили его двенадцатого, в Троицын день, и в этом объявлении было сказано: шесть часов утра, восемь мест, приходить с любой стороны, и всё это можно проверить ногами. Люди пошли проверять и убедились, что столы стоят.

Объявить теперь перенос значило объявить тем же способом, из тех же уст, с того же возвышения, что назначенному верить нельзя.

— Один раз, — сказал я, — можно. Второй раз объявленному не верят вовсе, а верят тому, кто скажет, что за переносом стоит что-нибудь ещё. А за переносом всегда стоит что-нибудь ещё, и всякий это знает.

— Стало быть, вы выбираете риск.

— Я выбираю тот риск, который могу считать.

Он помолчал и зашёл с другой стороны.

— Хорошо. Переносить не будем. Тогда закройте одну заставу — Тверскую, откуда идёт больше всех, — и не поворачивайте, а разводите: половину на Бутырскую, половину на Пресненскую. Объявлять ничего не надо, это распорядительная мера, и делается она молча.

— И что выйдет?

— Выйдет, что к полю подойдут не разом, а тремя ручьями, и разница между ручьями будет часа полтора.

— Это годится. Чем разводить?

— Казаками. Сотня на заставу.

— Ночью, в темноте, казаками, молча разводить людей, которые идут туда, куда им объявлено, и объявлено мною.

Он не ответил.