Коронация

Глава 23 Ночь на поле

Про самый въезд я скажу коротко, потому что он был устроен не мною и не для меня.

В полдень с Тайницкой башни ударили девять пушечных выстрелов, и вслед за ними по всей Москве пошёл благовест, открытый Иваном Великим и подхваченный, как мне после сказали, четырьмя сотнями колоколен, из которых ни одна не знала, что делают прочие, отчего звон вышел не общим и не стройным, а таким, будто город говорит сам с собою во многих местах разом.

В два часа шествие тронулось от Петровского дворца, и с этой минуты до той, когда мы вошли в комнаты, прошло без малого три часа, из которых я не помню ни одного отдельного лица, а помню одно только: сплошной звук, стоявший по обе стороны на всём протяжении пути и не прерывавшийся ни разу, — не крик и не пение, а нечто среднее, что производит толпа, когда она не имеет ни повода замолчать, ни причины закричать сильнее.

Я ехал верхом, один, впереди своих, в мундире Семёновского полка, и подо мною была белая лошадь, подкованная по обычаю серебряными подковами, которые в этот день видел один только кузнец, ковавший их накануне, да я, потому что мне о них доложили. У Иверской мы сошли и приложились. К вечеру от этого звука у меня болел затылок, и боль эта была ровная и тупая, как от долгой езды.

В Кремле пробыли около часа. Выпили чаю, обошли соборы, и после того уехали в Нескучное, в Александринский дворец, который в семье зовут просто Александрией.

Я поместился в старой своей комнате.

Мы обедали вдвоём, впервые за четыре дня, и после обеда обошли весь дом, и оказалось, что я его совсем не помню, хотя жил в нём мальчиком. Аликс шла и спрашивала, что было в какой комнате, а я отвечал наугад и три раза подряд ошибся, и на четвёртый сказал, что не помню. Она сказала, что это хорошо.

— Отчего же хорошо?

— Оттого, что ты нынче весь день был человеком, которого все помнят. Приятно найти дом, который тебя не помнит.

В десятом часу я велел заложить и сказал, куда еду.

Она не стала отговаривать и не спросила, нельзя ли завтра. Она спросила, во сколько я вернусь, и, когда я ответил, что не знаю, сказала, что в шесть начнётся служба и что мы с завтрашнего дня говеем.

— Успею.

— Ты всегда говоришь «успею», — сказала она. — За полтора года ты не успел ни разу. Просто мне удобнее знать заранее, что ты не успеешь.

От Нескучного до Ходынского поля через ночную Москву вышло без малого часу езды.

Со мною поехали Свешников и капитан Шеин. Ни свиты, ни лишнего конвоя, ни предупреждения вперёд.

Поле ночью не то, что поле из окна.

Из окна Петровского дворца я третьи сутки видел его как чертёж: павильон, трибуны, ряды кольев, серая ровнота. С земли, в темноте, при фонаре, поле оказалось не ровно нигде. Оно шло буграми, ямами, старыми колеями, засыпанными наспех канавками, и на всяком десятке шагов под ногою было что-нибудь, чего с трибуны не видно.

Буфеты уже стояли — дощатые, некрашеные, пахнущие сосной, с проходами в полтора аршина. Сто двадцать из полутораста поставили со стороны Москвы.

— По плану?

— По плану, ваше величество. Раздают тем, кто пришёл. Значит, лицом к ним.

Мы шли вдоль линии. Фонарь нёс городовой, шагах в трёх впереди, и свет его хватал сажени на четыре, не больше, а дальше стояла та плотная майская темнота, в которой глаз ничего не разбирает, но отчего-то знает, что впереди пусто.

Шеин шёл слева и говорил то, что я велел ему говорить: что сделано с января.

Линию буфетов перебили по январскому приказу: свезли снег, рубили мёрзлый грунт, в марте проверили двумя мерщиками порознь.

— Стало быть, шестьдесят сажен есть?

— Есть, ваше величество. Промерено при мне.

Я велел довести до края.

До края шли долго, потому что шестьдесят сажен по буграм ночью — это не то же, что шестьдесят сажен по бумаге.

И когда дошли, я увидел то, чего не видел ни в одной бумаге за все пять месяцев.

Сперва под фонарём открылась канава — глубокая, с обрывистыми краями, и вдоль неё насыпанный вал в аршин вышиною. Канава шла от шоссе. Мы прошли по ней шагов двести, и она стала шире, и берега её раздались, и это была уже не канава.

Ров.

Старый песчаный карьер, откуда брали песок и глину ещё при выставке. Саженей до тридцати в ширину, местами до двух саженей в глубину, с крутыми обрывистыми берегами, и тянется он вдоль буфетов больше полуверсты — ровно вдоль тех самых ста двадцати, что поставлены со стороны Москвы.

Между рвом и буфетами было сто восемьдесят шагов — шестьдесят сажен, промеренных двумя мерщиками, как я и велел.

Я стоял посреди этих ста восьмидесяти шагов и в первый раз за пять месяцев понял, что именно я сделал.

Сам ров я видел в марте и знал его ширину. Но тогда за ним не стояли буфеты и перед ним не было людей; ров и перенесённая линия существовали у меня порознь, как две верные строки в разных бумагах.

Покуда буфеты стояли у самого края, ров лежал в конце дороги. Человек шёл к доскам и упирался в яму, и яма его останавливала, потому что за ямой уже ничего не было нужно.

Теперь ров лежал в начале дороги.

За ним, в ста восьмидесяти шагах, стояли освещённые буфеты, и всё, зачем человек пришёл из-под Волоколамска, было по ту сторону. Ров перестал быть концом и сделался переправой.

Дно его было изрыто ямами. Фонарь доставал до ближних, и в ближних стояла вода.

Я спросил, отчего не зарыто.

Мне ответили сразу, спокойно и с готовностью, как отвечают на вопрос, к которому давно приготовлен хороший ответ.

— Так ведь оно держит, ваше величество.

Отвечал не Шеин. Отвечал человек от подрядчика, поднятый с постели и приведённый к нам в незастёгнутом сюртуке, — фамилии его я тогда не разобрал и спросил после. Он не оправдывался. Он объяснял.

Народ пойдёт от Москвы, сплошняком, и на буфеты навалится. Ежели пустить его прямо, задние сомнут передних о доски и доски разнесут. А ров держит: человек ко рву подходит и останавливается, потому что ров видно. И ямы держат, оттого их и не зарывали: вниз никто не полезет, и, стало быть, вниз никого не столкнут. Проходить положено с боков, где ров сходит на нет.

— Когда это решено?

— В позапрошлом году, ваше величество, как поле размечали.

— Тогда буфеты стояли где?

Он подумал.

— У края и стояли. Вот тут, где мы идём.

Я велел ему сказать вслух, что выходит теперь, когда буфеты отнесены на шестьдесят сажен.

Он молчал, потом сказал: теперь человеку надо перейти ров, и держать его ровом уже незачем.

— Отчего же не зарыли?